Это раздел об историческом знании. О синкретической правде, которую сейчас стали называть постправдой. О тех событиях русской истории, которые вспоминать не принято. Обо всем том, что кажется далеким и отвлеченным, но формирует повседневность.
Книгу можно купить здесь: https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/
Discipula vitae
История России измеряется не годами, а градусами при перемещении по кругу. Это образ почувствовал и наметил Иосиф Бродский в пьесе «Демократия!», где обыгрывается подмена поворота на сто восемьдесят градусов поворотом на триста шестьдесят. Участие России в мировой полити...
...
ну и тошниловка с этим Евтушенко. но понятная. как понятно и то, почему меня, в отличие от него, ждут игнор-лист и летейская библиотека.
автоцитата:
"Нет больше в России горизонтальной шкалы. Здесь есть верх и низ, добро и зло. Или киевская хунта, или в Украине братья - фашисты в Кремле. Или крымнаш, или оккупация и аннексия. Или ответственность на обеих сторонах, или агрессор Россия.
Но не будет этого. По самым разным причинам не будет. Так рассуждать - участь фриков, лузеров и юродивых. Мейнстрим вообще рассуждать не будет. Он будет изредка причитать. В основном на тему: почему я, такой нежный...
...
Вчера был разговор с человеком из числа авторов Газеты.ру, которая стала кастообразующим изданием для людей мейнстрима. Он всерьез относится к Трифонову и оплакивал Евтушенко. Последнее ладно. А вот Трифонов... Он считает, что "Нетерпение" - это серьезный исторический труд, в котором... Но об этом потом. Мне есть что сказать, но в рассуждения врезался сегодняшний теракт. И пока тот человек о взрывах ни слова. И вряд ли он признает связь между случившимся и апологией терроризма в книге Трифонова.
Зато за Трифонова встали горой его френды, когда я упомянул "Студентов", восхвалявших травлю профес...
...
да, повторы. но что же делать, если все повторяется.
напомню, что электронную и печатную версию цитируемой книги “Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас” можно приобрести здесь:
https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/
“
Одним из кризисных, дестабилизирующих явлений считают терроризм. Это весьма неточно. Крупные теракты совпадают с этапами становления политической системы, во главе которой стоит Путин. Власть, доказавшая свою целеустремленность и способность к сложным многоходовым комбинациям в деле ЮКОСа, при отмене губернаторских выборов и партийно-парламентской реформе, при проведе...
...
Про власть опубликовал раздел. А это про так называемую оппозицию. Вся глава называется “Смерть подпоручика Киже”.
А вся книга здесь: https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/
Оппозиция, которой не было
Слова «политическая элита» употребляются обыкновенно по отношению к власть имущим. Но это принципиально неверно. Оппозиция – любая оппозиция – тоже часть элиты. И демоппозиция тоже. И с властью ее роднит одинаковое отношение к населению, к своему электорату, теперь уже фактически бывшему.
В России есть разорившиеся банки, но нет разорившихся банкиров. Есть политически обанкротившиеся партии и д...
...
вот почему я решил это сделать. слишком много разговоров про оттепель и грядущие перемены к лучшему. и нигде нет систематического обобщения того, что, собственно, делалось властью в прошедшие годы. а в моей недавно вышедшей книге есть глава об этом. и изложенные в ней факты вызывают вопрос: а с какого бодуна власть должна отказываться от результатов многолетней, продуманной, успешной работы
вот пусть этот обзор будет в открытом доступе. буду рад репосту. и, конечно, надеюсь, что после ее прочтения возникнет желание купить книгу. вот на этом сайте: https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/
...
...
Из книги “Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас”
Это раздел об историческом знании. О синкретической правде, которую сейчас стали называть постправдой. О тех событиях русской истории, которые вспоминать не принято. Обо всем том, что кажется далеким и отвлеченным, но формирует повседневность.
Книгу можно купить здесь: https://ridero.ru/books/russkii_tot...
Discipula vitae
История России измеряется не годами, а градусами при перемещении по кругу. Это образ почувствовал и наметил Иосиф Бродский в пьесе «Демократия!», где обыгрывается подмена поворота на сто восемьдесят градусов поворотом на триста шестьдесят. Участие России в мировой политике есть конфликт темпоральностей, проявление несовместимости русского циклизма с поступательным развитием мира, на котором Россия паразитирует и под который мимикрирует. Русские не исторический народ – они не развиваются, а приспосабливаются к развивающемуся миру. Применительно к России бессмысленно говорить о прошлом или будущем – здесь вечное настоящее эпоса, в котором циклически воспроизводится нечто уже бывшее.
Именно поэтому в России знания и опыт постоянно теряются и не восстанавливаются. Межгенерационная передача нарушена, традиция в строгом смысле слова невозможна. А то, что именуется традицией, есть константа, та самая матрица. Поскольку она не передается, а существует постоянно, она и не меняется. Развитие возможно лишь в традиции, а не в матрице. Именно из-за русского циклизма, в котором невозможна передача традиции, в России вечен и всегда моден нигилизм под разными именами. В последний раз он назвал себя постмодернизмом. И был истолкован не как свободное владение историческим и культурным наследием, а как банальное невежество.
Повторяемость одних и тех же социокультурных феноменов создает лишь иллюзию преемственности. Так происходит с тем, что принято называть шестидесятничеством. Факт есть факт: прогрессивная общественность, фрондирующая интеллигенция, псевдооппозиция как часть системы воспроизвела все качества шестидесятников:
· невежество;
· нарциссизм;
· стадность;
· неприятие персонализма и индивидуализма;
· агрессивность по отношению к иному;
· приспособленчество и карьеризм в любых условиях.
Но значит ли это, что мы видим межгенерационную передачу, актуализацию традиции? Пустые и самовлюбленные мажоры восторгаются текстом, написанным невежественным современным журналистом совершенно в духе шестидесятнических мечтаний: демократия, парламентаризм – все это чушь. Главное – любить друг друга[1]. То есть вновь воспроизведена все та же гниль, что была у шестидесятников, перестройщиков и прочей интеллигенции. Но это вовсе не преемственность, какая бывает у исторических народов, живущих в линейной темпоральности и осмысливающих опыт предыдущих поколений. Это циклическое воспроизводство одного и того же социокультурного феномена без малейшего учета его прежнего проявления, даже без знания о нем.
В России бессмысленно клише «опередить свое время». Так говорят о людях, не осознающих, что они пытаются вырваться из циклической темпоральности в линейную. Они попадают в кротовую нору, откуда нет выхода, потому что сейчас к несовпадению темпоральностей приспособились по обе стороны норы. В циклическом мире не нужны отступники, в линейном - пришельцы. И содеянное попавшими в ловушку обречено то на рецепцию, то на забвение. Рецепция далеко не всегда ведет к адекватному толкованию обретенного, оно всего лишь приспосабливается к текущему моменту. Такова, в частности, участь русского христианского персонализма.
Сейчас в России идет унылая адаптация к новым условиям, без малейших попыток осознать опыт совсем недавнего прошлого. Все живут только сегодняшним днем, как будто только что родились. Популизм прекрасным образом отвлек он главного. Кроме того, нельзя отрицать очевидное и не надо себя обманывать: Путин добился статуса мирового лидера. А русской прогрессивной общественности совершенно непонятно, как можно быть не на стороне победителя. Наиболее активные ее деятели сформировались в сотрудничестве и взаимодействии с властью, именуя себя оппозицией, хотя не знают значение этого слова.
Те в России, кто призван противостоять варварству, принципиально не отличаются от приверженцев и проводников варварства. Главный результат их деятельности - изоляция нынешнего культурного процесса от исторического контекста. Все опять с нуля. Это было главной задачей, и против контекстуальности был направлен главный удар и власти, и социума, который адаптировал культурное и историческое наследие страны и мира к своему уровню, выключая его из имманентных ему связей.
Подлинная, неформальная, общественная и культурная денацификация Германии произошла в шестидесятые годы, в эпоху Бёлля и Грасса. А в России вместо них – Дмитрий Быков и Леонид Парфенов с их ностальгией по СССР и адаптацией исторического наследия к массовой культуре, то есть к коммерции. Главным вульгаризатором является, безусловно, Быков. Под видом культуртрегерства он продает весьма ходовой товар - иллюзию простоты и легкости при трактовке явлений культуры и не только культуры без знания всего контекста их бытования. Это можно назвать обывательской писаревщиной, ибо критерии, имманентные литературе и другим искусствам, вообще не присутствуют в его многословии. А слов много, потому что каждый раз текст говорится и пишется вне связи с предыдущими. Обилие слов компенсирует отсутствие коннотаций, ассоциаций, контекстуальности. Быков делает то же самое, что псевдоисторические сериалы о деятелях и явлениях культуры. Если прежние просветители, во всяком случае, лучшие из них, ставили задачу ввести читателя во внеповседневный контекст искусства, литературы, истории, то сейчас цель прямо противоположна этому. Жизнь писателя в литературе низводится до бытовой биографии, до повседневной жизни читателя и зрителя, не получающего ни малейшего представления об особом пространстве культуры и о внутренних законах искусства.
Все нынешние властители дум в России соотносят себя с культурным, литературным, интеллектуальным, да и историческим процессом как сторонние наблюдатели, а не соучастники. Но именно это и есть позиция мейнстрима, позиция человека массовой культуры - вне исторического и культурного контекста, живущего только здесь и сейчас, без связи с прошлым и настоящим.
При советской власти в области культурки было по меньшей мере два постулата. Первый - советская культура является высшей формой мировой культуры и признает высшие культурные достижения человечества. Второй - советская культура интегрирует национальные культуры народов СССР, стран социализма и вообще все лучшее. Теперь же по отношению к мировой культуре и по отношению к собственному прошлому звучит "не треба", сказанное редактором о стихах Мандельштама. Но механизм другой: не пролеткультовский двадцатых, не союзписательский тридцатых и не послевоенное создание канонов. "Не треба" все, что выходит за рамки массовой культуры. И никаких претензий на нечто высокое и вечное. Нет даже культа классики (разумеется, отобранной и канонически толкуемой), как в позднесталинские времена. Вспомните, как раздражало помпезное двухсотлетие Пушкина и как незаметно прошел юбилей Лермонтова, не говоря уже о грибоедовской годовщине. Хотя уж посла России, героически погибшего при выполнении своей миссии, могли бы помянуть. Чай, патриоты.
Русский циклизм ставит в особое положение историю как науку и как предмет преподавания в средней и высшей школе. Учебники не только унифицируются, но и передаются на утверждение президенту страны. Несколько историков продолжают протестовать против утвержденных и редактируемых главой государства учебников. И против законов, приравнивающих свободное исследование многих, точно не определенных (так, взгляд и нечто, как это принято в законах тоталитарных государств) тем к уголовному преступлению. Пишу «несколько», потому что их число ничтожно мало по сравнению с тем, скольких людей касаются учебники и новые законы – и учителей, и профессоров, и экскурсоводов, и музейных работников, и журналистов, и писателей, и кинорежиссеров, и людей театральных. И всех, у кого есть дети, в конце концов. Но абсолютному большинству все равно.
Не понимая исторической природы своего времени, заниматься делами минувших дней не продуктивно. Как я уже говорил, историк обязан считаться с тем, что есть широкое понятие — историческое знание, включающее в себя все, что так или иначе связано с осмыслением прошлого. Академизм существует в одном социокультурном пространстве с мифологией, массовой культурой, всем тем, что принято называть устной традицией.
Научно и общественно значимые результаты достигаются и учеными, запершимися в башне из слоновой кости, и теми, кто становится депутатами парламентов, лидерами партий, публицистами. Это как в литературе, в которой нет моделей поведения писателя или совокупности приемов, гарантирующих ему успех. То есть в массовой культуре только они и есть, но не о ней сейчас речь. Даже занимаясь историей доколониальной Африки или Америки, не говоря уже о Древнем Востоке, историк все же участвует в рефлексии современного ему общества, своей нации, своей цивилизации.
Мне представляется, что исследовательски (для исторической науки) и общественно (для исторического знания) наиболее перспективной является ученическая, а не учительская позиция по отношению к тому, что принято называть жизнью. Это в равной мере касается и жизни политической, общественной, экономической, и той самой Alltagsleben, la vie quotidienne, повседневности, которую так любили медиевисты прошлого столетия.
Во-первых, это раз и навсегда снимает вопрос о "конце истории" - пока есть люди, будет и история. Во-вторых, в прошлом веке именно ученическая методика дала самые значимые результаты. В-третьих, в ученичестве заключается один из ответов на вечный вопрос о возможности исторической генерализации, обобщения, понимания исторического процесса как целостности, применительно к одной цивилизации, являющейся ныне доминирующей во всем мире, объединившей мир.
Я не случайно употребил оборот "то, что принято называть жизнью". Этим словом можно обозначать хаотическое взаимодействие людей, возникающее из-за их страстей, притязаний, мудрости или глупости, благородства или низости. А можно понимать под этим опыт обладания и распоряжения даром жизни и даром свободы воли. Такое понимание подразумевает, что историк признает свою веру (именно веру, а не так называемые религиозные убеждения) основой своего научного метода, который я считаю возможным называть христианским историзмом. В сущности, он сводится к простой формуле: не человек для истории, а история для человека. И только в том случае, если она вообще ему нужна.
Историк оперирует языком обыденным, но должен выходить за рамки обыденного сознания. Это делает историю наукой открытой, способно защитить ее от языковой герметичности. Отсылаю к отцу Иакову из «Игры в бисер», противостоявшему кастальской беспредметности и отчужденности от реальности:
«По мне, тот, кто созерцает историю, пускай делает это с трогательнейшей детской верой в упорядочивающую силу нашего ума и наших методов, но пусть он, кроме того, уважает непонятную правду, реальность, неповторимость происходящего. Заниматься историей, дорогой мой, - это не забава и не безответственная игра. Заниматься историей уже означает знать, что стремишься тем самым к чему-то невозможному и все-таки необходимому и крайне важному. Заниматься историей - значит погружаться в хаос и все же сохранять веру в порядок и смысл. Это очень серьезная задача, молодой человек, и, быть может, трагическая». (Перевод Соломона Апта).
Кстати, с названием этого романа вышло lost in transition. Смысловые коннотации слова «бисер» в русском языке связаны с его употреблением в церковнославянском тексте Евангелия от Матфея, где говорится о нецелесообразности метать его перед свиньями (7:6). Между тем в синодальном переводе «бисер» заменен на куда более уместный «жемчуг», но явная ассоциация с высокой избранностью сохранилась в разговорной речи, где остался «бисер». А вот в немецком языке бисер зовется Glasperlen – стеклянный жемчуг. Явная коннотация с пустышкой и фальшью. Историческая наука становится пустышкой и фальшью, когда освобождает себя от общественной ответственности, уходит от участия в выработке исторического знания, к которому подавляющее большинство населения относится потребительски.
Историческое знание подменяется синкретической правдой мифа, в которой реальность переплетается с легендами, клиширующими общественное сознание. Историк-исследователь, ученый в этой ситуации оказывается не просто изолированным от инструментов массовой культуры, а значит и от возможностей повлиять на общество. Он чужероден как носитель исторического сознания и мышления. Его труды рассматриваются не как исследование давно минувших дней, а как нечто, отражающее происходящее здесь и сейчас, как часть мифопоэтической картины мира, а не научное исследование.
Подвергать синкретическую правду сомнению и анализу – покушаться на идентичность общества и его членов, на цельность их личности, их душевное здоровье и жизнь. И потому введение уголовной ответственности за дискуссии на некоторые исторические темы вполне логично. И по-своему весьма интересно, представляет собой особый предмет исследования.
Мы наблюдаем кодификацию истории, легитимацию в рамках письменного права мифопоэтической, то есть устной по своей природе, картины мира. Архаичная варварская культура легитимируется по законам современной цивилизации. Перефразируя Николая Глазкова: чем столетие печальней для историка, тем оно ему и интересней.
Говорят, что все это не так страшно в условиях информационного общества. Мол, в учебнике одно – в интернете другое. Но противостояние официального учебника и свободного интернета породит двойничество, столь знакомое людям, жившим при советской власти
Задача системы образования — не столько усвоение человеком знаний, сколько его социализация. В позднесоветские времена никто не обольщался насчет того, что на самом деле думают о русской истории и советской действительности школьники и студенты. Но все знали: без участия в ритуале повторения лжи у них не будет шансов войти во взрослую жизнь полноценным человеком. Это для школьников. А для студентов еще хуже — не работать инженеру (физику, химику, врачу), не пройдя инициационный обряд на экзамене по научному коммунизму. Целью советской школы, в частности идеологических дисциплин, было вовсе не усвоение коммунистической идеологии, а воспроизводство хомо советикус, для которого нормой является отсутствие любых убеждений, приоритет социальной адаптации в мотивации общественного поведения.
Подлость образовательного официоза как раз в том, что все — учителя, ученики, родители — будут знать и понимать: в учебниках есть ложь и оценки, несовместимые с представлениями о морали. Но родители будут просить учеников не подставляться (пять минут позора и вся жизнь — разве можно сравнивать), ученики, посмеиваясь или стыдясь, будут повторять, а учителя делать вид, что воспринимают все всерьез.
Всему этому следует противопоставить концептуально иное видение современности — в первую очередь современности — и истории. Обозначить те явления, процессы и факты, которым нет места в новом эпосе.
Здесь уместно назвать принципиально важные темы и события. Не претендуя, естественно, на законченность данного списка.
В сфере государственной — открытое еще Георгием Федотовым отсутствие легитимности самодержавия. Под легитимацией в западноевропейской истории понимается утверждение власти монарха в нормах письменного права. Московские цари были преемниками ордынских ханов. Следует упомянуть и об отсутствии в России парламента в западноевропейском понимании — как представительного органа, возникшего для нормализации отношений меж монархом и сословием в налогообложении.
В сфере социально-политической — независимость власти от общества, перевернутая социальная пирамида — общество, опирающееся на власть и формируемое ею. Высокая степень вертикальной социальной мобильности элиты, делающая невозможной любые долговременные политические, социальные, экономические проекты.
В сфере социально-экономической это подмена «капитализма по Веберу» «капитализмом по Марксу».
Если все названное выше является концептуальными построениями, которые можно и следует обсуждать, то в отношениях с другими народами и странами речь идет о перечислении фактов, узнать о которых сегодня легко и просто при доступе к интернету. Но факты эти запрещены к обсуждению.
Назовем некоторые из них, повторив кое-что из уже сказанного и упомянув то, о чем еще пойдет речь.
Россия первой в новое время, еще до сталинских депортаций и резни армян, провела при Александре II депортацию народов Кавказа, которая может быть названа геноцидом.
Во время восстания ихэтуаней на пограничных с Китаем территориях имел место геноцид китайцев. Русские войска захватили Пекин и разграбили императорский дворец.
Россия — родина тоталитаризма. Его отсчет ведется с 1917 года, и во многом он определил отступление от демократических принципов в переустройстве Европы после Первой мировой войны.
Россия не допустила возникновения национальных государств на территории бывшей Российской империи, навязала им русскую общественно-политическую модель и не останавливалась перед геноцидом народов СССР (Голодомор в Украине и Казахстане, депортации в чудовищных условиях, постоянные репрессии по национальному и религиозному принципу). Так называемая гражданская война после октябрьского переворота была первой войной за восстановление и гораздо более жесткую, чем при самодержавии, унификацию империи.
По моему глубокому убеждению, нуждается в пересмотре содержание понятия "гражданская война". Война Красной Армии в Украине и Закавказье не была гражданской. Как и война с Польшей. Это была агрессия РСФСР против новых национальных государств, а война в Средней Азии, длившаяся потом десятилетия, - прямое продолжение войн Скобелева и подавления Туркестанского восстания 1916 года[2], то есть геноцида народов региона, который осуществлялся уже не царскими генералами, а Буденным. Нельзя забывать и о вторжении в Монголию, а позже – в Синьцзян.
Убежден, что перелом в русской идентичности и в отношении русских к другим народам произойдет лишь после пересмотра не каких-то формулировок и определений, касающихся октябрьского переворота и его последствий, а при принципиально ином взгляде на эту часть истории. Русское историческое сознание – как массовое, так и более высокого уровня – оставляет без внимания все, что происходило в будущих союзных республиках. И даже в странах Балтии и Финляндии. Это составляющую переворота и гражданской войны даже маргинальной не назовешь. Ее просто нет для русских.
Как нет и всего остального, связанного с национальным развитием других народов в составе СССР на протяжении всей истории этих народов.
Пока не будет осознано, что гражданская война была для русских сменой элит и методов управления империей, способов порабощения других народов в рамках русской матрицы, а для других народов - освободительной войной с русскими, мы ничего не поймем в происходящем в наши дни. И любая политическая борьба в России без приоритетного отказа от внешней экспансии всегда будет борьбой за смену элит в рамках одной модели.
Россия первой применила оружие массового поражения не в войне с внешним врагом, а против повстанцев на Тамбовщине.
Россия в союзе с нацистской Германией развязала Вторую мировую войну, приняв участие в разделе Польше, геноциде польского и украинского народов и народов стран Балтии.
Россия развязала войну с силами национального сопротивления Украины, Польши, стран Балтии, включая тех, кто воевал против нацизма, еще до окончания Второй мировой войны, сопровождая это массовыми репрессиями по национальному и религиозному принципу.
Россия развязала холодную войну и вела дело к прямому продолжению Второй мировой. Не последнюю роль сыграло нежелание Сталина уходить из Ирана, авантюры в Иранском Курдистане и Иранском Азербайджане. На Балканах Россия поощряла гражданскую войну в Греции, начатую коммунистами, и несколько лет угрожала Югославии.
Россия организовала и поощряла массовые репрессии в оккупированных ею странах Центральной Европы.
Россия, по существу, начала третью мировую войну, ставшую чередой региональных конфликтов и борьбой спецслужб, помогая китайским коммунистам и развязав войну в Корее, а также гражданскую войну – в Греции.
Россия остается единственной страной, испытавшей атомное оружие на собственных солдатах.
И это все — глубоко советский период. О последних двадцати годах — разговор отдельный. Все эти события русской истории будут оправдываться в курсе той истории, которая должна утвердить преемственность нынешней русской нации и нынешней власти с ее предшественниками.
Для желающих сделать мне подарок:
PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4)
карточка Сбербанка: 4276380041430351
Комментариев нет:
Отправить комментарий