Ленин и Пугачев

Ленину не везет – о нем все время врут. Врали при Сталине: мол, два вождя было у партии, а все другие – изверги и шпионы. Врали при Хрущеве: придумали какие-то ленинские нормы партийной жизни. Врали при Брежневе: лениниана была под строгим контролем, особенно последние годы жизни, изучение трудов Ленина ограничивалось официальными трактовками и набором цитат. Врал про Ленина и народ. Сам себе врал в примитивных сказках, а затем в забавных беззлобных анекдотах. Посмертная участь Ленина – сакрализация, демонизация, карамелизация (дедушка Ленин), карнавализация или травестирование. В фольклоре – карнавализация, а у интеллектуалов – особенно культурологов, искусствоведов и арт-деятелей – травестирование. Образ Ленина и цитаты из его трудов весьма забавны в играх вокруг современного искусства.

Так что «долгую жизнь товарища Ленина надо писать и описывать заново». И вовсе не в поисках ленинской правды, нутряной правоты, а как часть изучения русского тоталитаризма, как постижение зла. Без высокомерия, без насмешек, без жалости и умиления. Да и не может абсолютно успешный человек, осуществивший все задуманное, вызывать жалость. Ленин оставил после своего ухода тоталитарное сообщество, способное к развитию, изменчивости, мимикрии и существующее уже сто лет. В этом отношении с ним вполне сопоставим верный ленинец Сталин, превративший русский тоталитаризм в силу глобального масштаба и оставивший наследникам систему, которая пережила даже временное отречение от некоторых внешних сторон сталинского правления.

Наметилась еще одна тенденция – отречение наследников Сталина от Ленина. И это тоже своего рода оправдание творца русского тоталитаризма.

владимир ильич

тленен

но это уже

все равно

немецкий шпион

ленин

станет героем

кино

он больше не бог

а мумия

масонами нанятый

шут

и умер он

в слабоумии

и был он

совсем не крут

и вроде бы

все довольны

смешной он

вождь октября

забыли

казни и войны

забыли

прищур

упыря

Институт марксизма-ленинизма в советские времена постарался: биография Ленина известна по дням и часам. Куда важнее другое – взглянуть по-новому на те тексты Ленина, которые расхватаны на цитаты, вбиты в головы людей не только старших поколений. В книге «Русский тоталитаризм» привожу один такой пример:

«При советской власти часто цитировались слова Ленина: «политика есть концентрированное выражение экономики». На этом цитата обрывалась, хотя дальше следовало: «Политика не может не иметь первенства над экономикой. Рассуждать иначе, значит забывать азбуку марксизма»[1]. Редкий случай абсолютной откровенности отца русского, а значит, мирового тоталитаризма. Единственный эвфемизм – слово «марксизм» вместо слова «тоталитаризм». Политика, направленная на удержание власти, определяет и будет определять экономическое развитие России[2].»

А вот, может быть, самая главная книга Ленина, характеризующая его как выдающегося ученого, остается в тени. Это «Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности». Автору было 29 лет, у него не было социального статуса, который мог бы способствовать продвижению исследования, оно не было замечено современниками. Может быть, именно поэтому Россия потеряла выдающегося ученого и приобрела успешного путчиста и диктатора.

Впрочем, книга «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» появилась раньше. И в «Развитии капитализма» Ленин в продолжение полемики с либеральным народничеством доказывал, что основным двигателем этого самого капитализма является крестьянское хозяйство. И именно тогда наметилось содержание будущей политической борьбы Ленина и его партии. Перекинуть мостик от той полемики к первым актам красного террора и гражданской войны очень просто. Но сначала переместимся в 1912 год. И обратимся к небольшой статье Ленина, заключительную часть которой учили наизусть в советских школах, а Наум Коржавин увековечил в стихах. Да-да, это «Памяти Герцена», статья, с которой, пожалуй, стоит начинать попытки разобраться в позиционировании Ленина в русской истории, в его самоидентификации.

Из всей – очень небольшой – заметки к столетию Герцена советские школьники и студенты заучивали последний абзацы о трех поколениях русских революционеров. Весь остальной текст интереса не представлял. Между тем он очень показателен. Напрашиваясь в наследники Герцена. Ленин отказывает в праве преемственности либералам. И осуждает Герцена за то, что его поддержка права крестьян на землю совпадает с позицией социалистов-революционеров, сиречь эсеров, у которых Ленин не находит никакого социализма, ибо они выступают как мелкие хозяева, как предприниматели. То бишь, открытая им в «Развитии капитализма в России» трансформация крестьянского хозяйства в рыночное, предпринимательское в 1912 году трактуется Лениным как зло, как препятствие на пути социализма, как оплот буржуазности и мелкой буржуазности.

Чтобы остановить эту трансформацию, потребна буря:

«Буря, это - движение самих масс. Пролетариат, единственный до конца революционный класс, поднялся во главе их и впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы крестьян»

И это еще один ленинский проговор. Он отказывает крестьянству в субъектности. Вполне естественно, что смертным врагом для него оказываются эсеры. И уж чего говорить о Сергее Витте, настаивавшем на ликвидации общинного строя и ссылавшемся на слова Константина Победоносцева о необходимости «сделать из крестьянина персону». Они для Ленина вообще не люди, как и пытавшийся осуществить эти планы Столыпин.

Но тогда в чем же преемственность с народовольцами, Герценом, декабристами? Стиль ленинской публицистики исключает конкретные ответы на конкретные вопросы. В другой исторической обстановке потребовались примитивные рассуждения Сталина, его линейная логика и минимальный кругозор. В 1912 году нужно было другое. Не было расчета на то, что кто-то начнет вчитываться, задавать сам себе вопросы. А позже подобное чтение ленинских текстов приравнивалось к государственному преступлению.

Своя логика в выборе предшественников есть, как и в выборе антагонистов. И эта логика всей ленинской стратегии, поэтому столь важна эта небольшая статья. Ленин ориентируется на те силы, которые были двойником самодержавия, не представляя альтернативу существующему строю. Это путчисты-декабристы и народовольцы-террористы.

О декабристах изрядно сказано Юрием Тыняновым в «Смерти Вазир-Мухтара»:

«Грибоедов тоже встал. Рот его растянулся, оскалился, как у легковесного борца, который ждет тяжелого товарища.

- А я не договорил, - сказал он почти спокойно. - Вы бы как мужика освободили? Вы бы хлопотали, а деньги бы плыли. Деньги бы плыли, - говорил он, любуясь на еще ходящие губы Бурцева, который не слушал его. - И сказали бы вы бедному мужику российскому: младшие братья...

Бурцов уже слушал, открыв толстые губы.

-... временно, только временно не угодно ли вам на барщине поработать? И Кондратий Федорович это назвал бы не крепостным уже состоянием, но добровольною обязанностью крестьянского сословия. И, верно, гимн бы написал.»

Очень странно, учитывая постоянное (на словах) осуждение большевиками терроризма, что среди предшественников большевиков оказались народдовольцы. Да и заговоры, на манер декабристского с его тайными обществами, вроде бы не большевицкий метод. Но тем не менее. И весьма показательно, что об этих предшественниках Ленин говорит бегло, коротко, сминая концовку статьи. А для либералов, эсеров, трудовиков, успешных, в отличие от большевиков, на выборах в Государственную думу, у него находится много слов.

Что же до Герцена, то здесь встречается двойной проговор – и самого Герцена, и Ленина:

«Когда сообщали, что вводятся военные начальники для “спокойного” “освобождения”, Герцен писал: “Первый умный полковник, который со своим отрядом примкнет к крестьянам, вместо того, чтобы душить их, сядет на трон Романовых”»

Не свергнет самодержавие, а завладеет той же властью, что Романовы. Эта фраза вполне соответствует тому впечатлению, которое возникает при чтении «Былого и дум» и нарастает с каждой страницей. Из разного это складывается. Тошнотворны описания семейного кризиса, это понятно. Но раздражение возникает раньше, когда автор говорит о Николае Первом, коего я вовсе не поклонник. Но уж Герцен так визжал и топал ногами, когда речь заходила о царе, что становится ясно: это личное, к самому принципу самодержавия отношения не имеющее. А когда он с восторгом и смаком описал, как дворовые выпороли камергера, стало ясно, что ничем он не лучше тех, кого так ненавидел. Те не позволяли себе публично восторгаться унижением и истязанием других людей. И Ленин в статье умиляется, как Герцен одобряет убийство помещика обиженным крестьянином.

О двойничестве «Народной воли» и самодержавия вряд ли есть смысл говорить особенно много. И так уже довольно сказано. Занятнее другое: по Ленину всё началось в первой половине XIX века, декабристы явились ниоткуда, как будто не было давних лейб-кампанских традиций галантного века, не говоря уж о том, что невесть куда делся Радищев. И не было самого мощного потрясения того столетия – пугачевщины. Ведь вроде бы движение самих масс.

Но вот каких? Как декабристский заговор напоминает придворные традиции XVIII столетия, так и лейб-кампанство схоже с забавами преторианцев. К древней истории отсылает и пугачевщина:

Емеля на самом деле

1.

самозванец против узурпатора

так бывало в риме

императора

легионы вместе с федератами

приводили из глухой провинции

русский бунт

нет

римские традиции

нет у катьки

права не престол

объявил пугач

что петр он

так родился

русский лже-нерон

2.

мужицкий бунт

начало русской прозы

изрядно сказано

да только все не так

мужицкими

там были кровь

и слезы

совсем пропащий

дезертир-казак

собрал отребье

на степном фронтире

лет через двести

в новом дивном мире

то было бы войной

воров и сук

какой мужицкий бунт

жрал паука паук

3.

лже-петр катьку

с трона сковырнул

суворова

полякам

возвернул

всех запорожцев

в рекруты забрил

и на байкал

служить определил

на что теперь

надеетесь

соседи

кто б ни был

царь

он

в танке

к вам приедет

Пугачевщина и в самом деле мятеж федератов, многому научившихся у метрополии. Пугачевское войско было именно войском – организованным, управляемым и дисциплинированным. И совсем не крестьянским, как бы радостно ни встречали восставших на Правобережной Волге, торопясь расправиться с местной властью. В рамки примитивных представлений о классовой борьбе пугачевщина не помещается. Это иное. И происходило это иное без малейшего участия образованных слоев общества – исключительно в рамках народной культуры.

А ленинская триада, это, в сущности, об интеллигенции. Какое там «движение самих масс»! О собственной партии и себе Ленин скромно промолчал. Но это все же не самое главное. Куда важнее, что пугачевщина показала, на что эти массы способны, - только на зеркальное отражение своего противника-двойника. Однако пугачевское отражение было вовсе не пародией. Иногда так кажется, потому что пугачевское двойничество доходило до присвоения главным атаманам не только титулов, но и имен екатерининских сановников. Создавалась вертикаль самозванства: раз Пугачев именовался государем Петром Федоровичем, то почему бы Чике-Зарубину не стать графом Чернышёвым? Высокая военная организация и дисциплина сопровождались созданием собственной бюрократии – Военной коллегии, из которой вышли документы, привлекавшие на сторону Пугачева самые разные группы населения. Секретарем коллегии до своей второй измены – теперь уже Пугачеву – был Михаил Шванвич, составивший обращение к оренбургскому губернатору Рейнсдорпу на немецком языке. Но это одна из деталей.

Куда важнее был пензенский манифест 1774 года, когда после казанского поражения и ухода башкирских отрядов, Пугачев перешел на правый берег Волги и заявил об освобождении крестьян от крепостной зависимости, податей и рекрутской повинности. Декларировалось наделение землей. Дворянство подлежало уничтожению. Тут же вспоминается письмо из деревни из фильма «Ленин в октябре» - как крестьяне поубивали всех помещиков в своей деревне.

Никто не знает, как со всем этим обстояло бы дело дальше, но вот на уральских заводах, где начиналась пугачевщина, на заключительной стадии бунта все обернулось против тех, кто поддержал Пугачева. Заводы были для него, прежде всего, местами сосредоточения материальных ресурсов. Оставляя заводы, бунтовщики стали их уничтожать, вынуждая работавших там или уходить с ними, либо оставаться и погибать от голода и набегов других отрядов. Многие попали в рабство к башкирам.

Во всем этом нет ничего нового, но взгляд на общеизвестные факты меняется со временем. И если в русской интеллигентской традиции (кроме Пушкина, разумеется) было принято с сочувствием относиться к антикрепостническим декларациям Пугачева, то на его социальный террор, на несколько лет опередивший резню дворянства во Франции не было принято обращать особого внимания. Как и на то, что, собственно, его собственная бюрократия в сочетании с претензиями на престол, могла создать лишь новую систему эксплуатации людских и природных ресурсов страны без лишних посредников, коими являлись дворяне. Пугачевщину принято было считать попыткой осуществления крестьянской утопии, но сейчас она выглядит как план государственного порабощения крестьянства и прочих сословий империи.

То есть как то, что осуществил Ленин, реально уничтоживший, изгнавший и обративший в социальную пыль целые классы и сословия империи (лишенцы ленинской конституции), и закрепивший монополию нового сословного государства на эксплуатацию ресурсов страны – крестьянства и природных богатств. И незачем ему было поминать Пугачева в статье, где столько внимания было уделено либералами и эсерам, пытавшимся сделать из крестьянина персону, то есть самостоятельного политического и экономического субъекта. Это уже была альтернатива самодержавию, двойником которого, вслед за Пугачевым, стали большевики.

И в заключение о красном терроре, к которому, как я и говорил, перекидывается мостик от «Развития капитализма в России». Тут еще один пример, как общеизвестные факты при новом угле зрения изменяют привычные представления без всяких архивных находок. Именно отсутствие таковых ставили в вину советские историки-перестройщики профессору Гарварда Владимиру Бровкину, когда он предложил пересмотреть периодизацию гражданской войны. Ее первым этапом явилось подавление сопротивления эсеров и меньшевиков, побеждавших на выборах в местные советы с начала 1918 года. Лишь затем настал «белый» период, сменившийся в 1920 году «зеленым», вынудившим большевиков временно отказаться от военного коммунизма.

При захвате власти Ленин принял декрет о мире и развязал нескончаемые, продолжающиеся до сих пор войны. Декрет о земле был затеей еще более коварной – даже в советских вузах никто не скрывал, что он был заимствован у эсеров. Но вслед за ним пришли большевицкие комбеды и продразверстка. Поэтому крестьянские восстания стали постоянно действующим политическим фактором.

Что было дальше – известно. Главный ресурс страны подвергся такой эксплуатации и таким репрессиям, что ни о каком превращении крестьянина в персону до сих пор говорить нельзя.

Правда, надо отметить, что есть еще одна трактовка гражданской войны, предложенная мною в «Русском тоталитаризме»:

«Россия не допустила возникновения национальных государств на территории бывшей Российской империи, навязала им русскую общественно-политическую модель и не останавливалась перед геноцидом народов СССР (Голодомор в Украине и Казахстане, депортации в чудовищных условиях, постоянные репрессии по национальному и религиозному принципу). Так называемая гражданская война после октябрьского переворота была первой войной за восстановление и гораздо более жесткую, чем при самодержавии, унификацию империи.

По моему глубокому убеждению, нуждается в пересмотре содержание понятия "гражданская война". Война Красной Армии в Украине и Закавказье не была гражданской. Как и война с Польшей. Это была агрессия РСФСР против новых национальных государств, а война в Средней Азии, длившаяся потом десятилетия, - прямое продолжение войн Скобелева и подавления Туркестанского восстания 1916 года[3], то есть геноцида народов региона, который осуществлялся уже не царскими генералами, а Буденным. Нельзя забывать и о вторжении в Монголию, а позже – в Синьцзян.

Убежден, что перелом в русской идентичности и в отношении русских к другим народам произойдет лишь после пересмотра не каких-то формулировок и определений, касающихся октябрьского переворота и его последствий, а при принципиально ином взгляде на эту часть истории. Русское историческое сознание – как массовое, так и более высокого уровня – оставляет без внимания все, что происходило в будущих союзных республиках. И даже в странах Балтии и Финляндии. Это составляющую переворота и гражданской войны даже маргинальной не назовешь. Ее просто нет для русских.

Как нет и всего остального, связанного с национальным развитием других народов в составе СССР на протяжении всей истории этих народов.

Пока не будет осознано, что гражданская война была для русских сменой элит и методов управления империей, способов порабощения других народов в рамках русской матрицы, а для других народов - освободительной войной с русскими, мы ничего не поймем в происходящем в наши дни. И любая политическая борьба в России без приоритетного отказа от внешней экспансии всегда будет борьбой за смену элит в рамках одной модели.»

Но с этим связаны другие работы и деяния Ленина.

---

[1] Ленин В. И., Полное собрание соч., 5 изд., т. 42, с. 278

[2] https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/

[3] http://ru.krymr.com/a/28109759.html

Михаил Ромм: слово против дела

«Покровские ворота» Козакова нуждаются в покадровой дешифровке. Иногда это просто, как повторение Хоботовым монолога дяди Вани под портретом Чехова. Несколько сложнее с репликой Тетушки «наши изображают французскую жизнь» по поводу фильма, который она смотрит через линзу на телевизоре. Это «Убийство на улице Данте», где дебютировал в кино Михаил Козаков. Вместе с Гафтом и Смоктуновским, но у тех были эпизоды, у него почти главная роль. Еще одна деталь: фильм в фильме идет в обратном порядке: последовательность цитат не соответствует последовательности эпизодов «Покровских ворот». И не разберешь накладка это или сознательный прием, как не понять появления в кадре современной электрички и эмблемы олимпиады-80.

Как бы то ни было, Козаков разделался со своей актерской юностью, пренебрежительно отозвавшись о шедевре Михаила Ромма, стоящем в одном ряду с его «Мечтой» и занимающем центральное место в его антитоталитарной (это точнее, чем антифашистской) трилогии: «Человек №217, «Убийство на улице Данте», «Обыкновенный фашизм». Да и сам Ромм фильм этот не любил, говорил, что тот принес ему много горя, что все было клишировано, заштамповано. И после него Ромм зарекся изображать иностранную жизнь, так что в словах Тетушки есть и отсыл к роммовской самооценке. Но даже если это так, то содержание картины передано с точностью до наоборот. В этом фильме наши изображают французскую смерть. Это самая настоящая трагедия - три главных героя и один второстепенный персонаж погибают в результате осознанного этического выбора в пользу сопротивления злу. Но в том-то и дело, что любая альтернативность, любой выбор были исключены для русской интеллигенции, которой был неприятен фильм про внутренне свободных людей, погибающих, но не позволяющих внешней силе раздавить себя. И самому Ромму работа над картиной о таких людях была тяжела и неприятна.

Следующий фильм Ромма, снятый про здесь и сейчас - «Девять дней одного года», на котором прервалось сотрудничество Ромма с Евгением Габриловичем и Борисом Волчеком (впрочем, и до того без них были сняты и некоторые другие фильмы), в наше время смотреть невозможно, если не видеть в нем только любовный треугольник. Но не таковы были притязания режиссера и сценариста – Даниила Храбровицкого, снявших абсолютно лживый фильм о тоталитарном русском ВПК. «Девять дней» - киновоплощение фальши шестидесятых, фильм о людях, раздавленных еще до рождения, но не понимающих и не чувствующих это. Таковы любые произведения о “нашем современнике”, в советские годы. Да и сейчас.

Вся фильмография Ромма – пример того, сколь странно соотносятся законы искусства и внешние идеологические требования, исходящие от разных составляющих тоталитарного сообщества. Целью фильма «Мечта» было кинообоснование нападения СССР на Польшу в союзе с третьим рейхом и участие в расчленении этого государства. То есть оправдание злодеяния. А современный зритель не усматривает ни малейшей связи с идеологической установкой. Разве что в искусственном финале-отмазке. У «Девяти дней одного года» и у «Обыкновенного фашизма» были самые высокие идеологические задачи. Но получилось нечто иное. Да, это относится и к «Обыкновенному фашизму» как заключительной части антитоталитарной трилогии. Долгое время этот фильм считался обличением как немецкого, так и русского тоталитаризма. Сейчас интернет заполнен восторженными отзывами об этом фильме как предсказании того, что в России называется фашизмом украинским, прибалтийским (всех в одну кучу), далее везде. Ждем фашизма польского. А грузинский вроде как сошел на нет.

И не надо объяснять подобные трактовки глупостью. Историческая судьба фильмов Ромма, как и всех произведений искусства, обусловлена их содержанием, в том числе теми его сторонами, которые проявляются со временем, что и является признаком принадлежности к искусству, а не к чему-то иному.

Антитоталитарная трилогия, да. Но ее автором является классик тоталитарного кинематографа, создатель ленинско-сталинской дилогии, дежурных псевдобиографических фильмов о св. Федоре Ушакове (Андрей Битов  изрядно посмеялся над подобной продукцией), автор клеветнических антиамериканских фильмов времен холодной войны – «Русский вопрос» и «Секретная миссия». Из последней картины выросли «Семнадцать мгновений весны», как из тоталитарного шедевра «Падение Берлина» - «Освобождение». Хотя слово «выросли» не подходит – работы Ромма и Чиаурели несопоставимы с ходульными поделками Лиозновой и Озерова.

Я вовсе не собираюсь заниматься ерундой в духе телепроекта «Киноправда?!». Сейчас он возрожден на ОТР Леонидом Млечиным, но я ни одного выпуска не видел, так что ему не стоит принимать это на свой счет. Речь идет о перестроечном телепроекте, в котором фильмы прежних лет разбирались с точки зрения их соответствия исторической реальности. И это противоречило как природе искусства, так и вполне здоровому народному отношению к тому, что на экране. Выражение «как в кино» стоит в одном ряду с «врет, как радио». Кино – искусство двадцатого века, зародившееся вместе с тем, что принято называть модернизмом, хотя во многом это была рецепция культур допозитивистской эпохи. Термин «позитивизм» точнее, на мой взгляд, чем «реализм». Более подробно я намерен об этом сказать в очерке о Набокове со ссылками на новейшее исследование Максима Шраера. Здесь же я ограничусь несколькими замечаниями о природе кинематографа. Весьма банальными, но постоянно забываемыми.

Ни документальное, ни художественное кино не являются отражением реальности – они творят новую реальность. При этом глубина отступления во времени от плоского позитивизма у кино очень велика – вот до этого:

в анимации

наскальной

дрожь копья

была реальной

хоть оно убило

зверя

но само еще

живет

и охотник

знал и верил

что его удача

ждет

не художника

искусство

то

кормило

весь народ

Клише «магия кино» стоит в одном ряду с «гранями таланта» и «скупой мужской слезой, но оно точно, как и laterna magica. И при этом, создавая параллельные миры, кино является мощнейшим инструментом познания мира по эту сторону экрана. И, разумеется, средством воздействия на него. Прототалитарные и антитоталитарные произведения в равной степени замечены в исторических неточностях, которые являются осознанными приемами, как плохое знание французского языка не историческим Сперанским (он знал его превосходно), а Сперанским – персонажем «Войны и мира». Более того, большинство антитоталитарных антиутопий – фантастические произведения. Не надо искать неточности в «Кабаре» и «Гибели богов», в «Человеке №217» и «Убийстве на улице Данте», не стоит смеяться над тем, что в «Падении Берлина» Гитлер женится под марш Мендельсона. Это тоталитарный эпос. По его законам и нужно судить об это фильме. То же касается и «Касабланки», во многом перекликающейся с «Убийством на улице Данте». Не думаю, что эта картина правдоподобна в изображении реальной ситуации в марокканском городе во время действия фильма.

А вот по каким критериям оценивать «Обыкновенный фашизм» - вопрос.

За «Человека №217» Ромм получил третью сталинскую премию уже в 1946 году, что несколько странно – по духу своему этот фильм-плакат близок к публицистике Эренбурга, официально осужденной к концу войны. «Убей немца!» в 1945 года больше не было главным лозунгом. В том же 1945 году Евгений Габрилович написал сценарий «Убийства на улице Данте». Эту дату подчеркивал сам Ромм – мол, снимал по старому сценарию. Но в том-то и дело, что тогда, в победном году, сценарист не был скован тем, что началось в культуре и идеологии сразу после войны. И написал текст, который по трактовке событий в Европе по внутреннему смыслу приближался к публицистике Джорджа Оруэлла.

Но понятно это только сейчас. А в конце пятидесятых Ромм, задрав штаны, побежал не за комсомолом. И не за мировым кинематографом. Он побежал за новым поколением русской тоталитарной интеллигенции. Это ее социальный заказ он выполнял и в «Девяти днях», и в «Обыкновенном фашизме». И ей была совершенно не нужна французская жизнь, изображенная нашими в «Убийстве на улице Данте». Это фильм нелепо смотрелся в черно-белом воплощении через линзу тетушкиного телевизора в вонючей коммуналке. Не нужен был он и Костику, для которого совсем другая жизнь должна была начаться в сталинской высотке за рекой, совсем близко от клоповника, в нескольких минутах ходьбы, но недостижимо далеко в социальном пространстве. Зачем ему там был нужен Штраух с его монологами об ответственности интеллигенции за тоталитаризм, о том, что новое зло приходит не на несколько лет, а на столетия.

Вот такую французскую жизнь изображали наши, причем жизнь красивую и сытую даже под оккупацией. Не голод и лишения приводили людей в Сопротивление, а чувство собственного достоинства – об этом был фильм. Живые диалоги людей, свободных даже под властью оккупантов, были совершенно чужды зрителю, который находил какой-то смысл в сдавленных речах хуциевских персонажей и в недоговоренностях героев «Девяти дней», хотя одно там прозвучало четко и ясно: слова физика Гусева о бомбе, без которой не было бы у него разговора с отцом и половины человечества. Вот, оказывается, чем руководил Берия – спасением человечества. А ведь Храбровицкий и Ромм не могли не знать… Ну, чего уж об этом.

В «Убийстве на улице Данте» было показано то, чего не было ни до, ни после этого фильма. Действительно оруэлловское понимание сопротивления тоталитаризму как борьбы за национальные обывательские ценности. Принято считать, что для Ромма это был переломный, кризисный фильм, что он отстранился от съемок. Если так, то это пошло картине на пользу. Со всех точек зрения. Но социального заказа на создание такого мира, такой реальности не было.

Русское кино, конечно, творит новые миры, будь то «Кубанские казаки» или «Зеркало». Но при этом оно как никакое другое чутко к социальным переменам и гибко в следовании за ними – достаточно посмотреть биографии мастеров. Один и тот же человек за короткое время снял «Заговор обреченных», «Верных друзей» и «Летят журавли». Возьмем примеры поближе к нашему времени: «Макаров», «Мусульманин» - «72 метра», «1612». Или вот: «Единожды солгав», «Собачье сердце» - «Тарас Бульба». О двух параллельных линиях у Ромма – тоталитарной и антитоталитарной – я уже упоминал. Так вот, по законам неэвклидовой геометрии они пересеклись в «Обыкновенном фашизме», после абсолютно тоталитарных «Девяти дней одного года». Случилось то же, что с «Мечтой», но наоборот: гуманистическая идеологическая установка привела к странному результату. Нет, никто не отрицает мастерства монтажа, изобретательность композиции. Но главного нет – понимания фашизма. От фильма остается только самодовольство и самовлюбленность автора, свысока взирающего на ничтожеств, которые, будучи таковыми, на протяжении долгого времени добивались всего, чего хотели. Совершенно непонятно, почему избавление от них было достигнуто столь страшной ценой.

Герой Штрауха в «Убийстве на улице Данте» эти ответы дает. Французский интеллектуал, пишущий философские статьи, признает свою вину за приход фашизма в его страну, за появление собственных, французских, фашистов, пересматривает всю свою жизнь и погибает в гестапо. Для закадрового героя Ромма, пятикратного лауреата сталинской премии, в «Обыкновенном фашизме» нет ни малейших сомнений в своем превосходстве, в непогрешимости и правоте.

Отличительной чертой постпозитивистского искусства, как и и искусства допозитивистского, является альтернативность. Оно не только создает новые миры, но и постоянно ставит созданное перед выбором, оставляя его в саду расходящихся тропок. Именно так сделаны «Касабланка» и «Убийство на улице Данте». И ничего подобного нет в «Девяти днях» и «Обыкновенном фашизме». Эти произведения преисполнены тоталитарной безысходности и безальтернативности. Именно из этого – из невозможности иного – исходила русская тоталитарная интеллигенция. И Ромм подтвердил ее правоту. Сопротивление? Но мы же не французы и не американцы.

Таков был заказ русской тоталитарной интеллигенции, переживавшей в пятидесятые-шестидесятые приступ меритократической утопии, шедшей во власть, делавшей карьеры и считавшей себя силой добра. При этом представления об истории у интеллигенции были смутные и ее «я не хочу знать» начиналось сразу же при обратном отсчете от тридцать седьмого года. Знаний о мире тоже не было. Если в «Убийстве на улице Данте» главным носителем добра и главной силой сопротивления были вполне безыдейные и классово сомнительные обыватели – кулацкого вида крестьяне и даже кабатчик – то в «Обыкновенном фашизме» Ромм записывает в число потенциальных неофашистов Людвига Эрхарда. Проповедь Ромма замешана на невежестве, ограниченности и самодовольстве, свойственных в то время интеллигентскому мейнстриму.

И в этом “Обыкновенный фашизм” - противоположность “Убийству на улице Данте”. Отвечая на вопрос главной героини, стал ли их сын фашистом, герой Штрауха предлагает ей самой сделать вывод, взглянув на вещи, лежащие на его столе. Слов не надо - все объясняют обложки книг, кастет и прочие детали. В “Обыкновенном фашизме” визуальный ряд был куда богаче, но закадровый голос съедает его смысл.

Противопоставив слово своему делу, своему ремеслу, проповедь - искусству монтажа, Ромм сделал вполне допустимым разбор его речей с точки зрения их соответствия главным историческим фактам. Во многом обвинять его трудно. Он не мог сказать, что нацистов к власти привели Сталин, Тельман и коминтерн, отказавшиеся от создания единого фронта с социал-демократами. Через несколько лет Народный фронт предотвратил фашистский переворот во Франции. И Гитлера можно было остановить. В «Обыкновенном фашизме» есть только намеки на Холокост. Ромм уделил много экранного времени выставке официального искусства, но обошел знаменитое посещение вождями рейха выставки искусства дегенеративного. Параллель со сталинскими портретами и статуями веселила интеллигенцию, но не напоминать же ей о художествах Хрущева-освободителя в Манеже. Совершенно провалилась глава «Другая Германия». Кроме коммунистов, никак нельзя было показывать социал-демократов. Не стоило упоминать активных эмигрантов – Вилли Брандта. Марлен Дитрих, Бертольта Брехта. И уж, конечно, никакой операции «Валькирия». Про пакт Молотова-Риббентропа и говорить нечего.

Это цензура. Но было еще сознательное искажение роли немецкой интеллигенции, к которой принадлежала и верхушка рейха. Ее Ромм представляет невежественной и необразованной. И это о докторе Геббельсе, выпускнике Прусской военной академии Геринге, не говоря уже о руководителях нацистской дипломатии, генералитете, офицерстве. Весь закадровый текст внушает, что интеллигенция – природный враг нацизма, его жертва, что все дело в неграмотном быдле, которое…

И это уже не цензура. В шестидесятые годы исследования Александра Галкина, суммированные им в книге «Германский фашизм», показали роль немецкой интеллигенции в становлении нацистского режима:

«Уже к 1932 г. немецкие университеты стали своего рода прообразом будущей «третьей империи». В аудиториях господствовал дух расовой нетерпимости. Лекции профессоров еврейской национальности подвергались бойкоту. Евреев-студентов избивали и не допускали к занятиям. Педагогам, заподозренным в либеральных симпатиях, устраивали обструкции[55].

4 марта 1933 г. 300 профессоров высшей школы опубликовали предвыборное обращение в пользу нацистской партии. В то время как на улицах городов и сел Германии свирепствовал зверский террор против всех инакомыслящих, эти представители «немецкого духа» утверждали, что приход Гитлера к власти представляет собой единственный путь спасения немецкого народа.11 ноября 1933 г., уже после того как нацистская партия попрала последние остатки буржуазной законности и установила в стране открыто диктаторский режим, большая группа немецких ученых с мировым именем обратилась «ко всем образованным людям» во всем мире с призывом проявить понимание к «борьбе Гитлера за равноправие Германии». Среди подписавших этот призыв были крупнейший хирург Зауэрбрух, искусствовед Пиндер, ректор Берлинского университета антрополог Ойген Фишер, ректор университета во Фрайбурге философ Хейдеггер и др.[56]

Многие известные ученые сразу же после прихода Гитлера к власти активно включились в идеологическую и политическую деятельность национал-социалистской партии. В их числе были проф. Фридрих Гримм (международное частное и процессуальное право), проф. Карл Хаусхофер, географ и геополитик, президент Немецкой Академии (Мюнхен), лауреат Нобелевской премии проф. Филипп Ленард (теоретическая физика), лауреат Нобелевской премии физик проф. Иоханнес Штарк и др. Аналогичное положение сложилось и в других областях творческой деятельности. Активную поддержку нацистскому режиму оказали композитор Рихард Штраус, ставший председателем созданной фашистами так называемой имперской культурной палаты, известный музыкант и дирижер Фуртвенглер, многие писатели и художники[57].

Открыто антифашистские позиции заняло лишь меньшинство интеллигенции, часть которой — такие, как Карл Осецкий, — стала жертвой нацистского террора, а часть — Томас Манн, Генрих Манн и другие — эмигрировала за границу. В целом эмиграция интеллигенции в годы фашистской власти была значительной. Однако в основном эмигрировали либо лица, активно занимавшиеся политической деятельностью, либо представители еврейской национальности, лишенные в Германии средств к существованию и подвергавшиеся там самым изощренным издевательствам[1]»

Но интеллигенция неприкосновенна для Ромма. Показывает он там группу писателей – мол, какие есть, какие остались. А осталось большинство, которое и создает культурную среду, не заметившую потери Маннов, Ремарка, Брехта. Перечислять то, чего нет в «Обыкновенном фашизме», можно долго, скажу одно: нет там высокой одухотворенности нацизма, сознательного участия масс в тоталитарной самоорганизации. И это можно было бы не замечать – кино есть кино – если бы этого не было в «Человеке №217» с его главной темой – всеобщего соучастия в преступлениях нацизма.

Но нельзя было об этом говорить, раз выполнялся заказ русской интеллигенции, которой необходимы были иллюзия отчуждения от собственного тоталитаризма, легенда о непричастности к происходящему. «Обыкновенный фашизм» формировал ложное интеллигентское «мы», которое не пересекалось со столь же ложным «они».

А они и есть «мы».

Шестидесятые простоватые

такие честные слова

такие времена простые

а вышло

хлопоты 

пустые

шум

суета

и трын-трава

вмещали

кухонные стены

вселенский наш

гитарный пир

мы в мире

ждали перемены

но мы и были

этот мир

Но то шестидесятники. А ныне это «мы» -весь русский народ и абсолютное большинство русской интеллигенции, для которой «они» - это… да почти весь мир. Все, кто не хочет жить по-русски, все, кто не признает верховенства русских. Это про «них» «Обыкновенный фашизм», а «мы» самые лучшие и чистые.

---

[1] http://scepsis.net/library/id_2741.html