Русский интеллигент как фашистский холуй

Книгу свою «Русский тоталитаризм» я писал по принципу «ничего личного». Не всегда удавалось, но старался. Эти заметки я затеял, чтобы публиковать то, что должно войти в следующую книгу, совсем вроде бы о другом. Однако появляется вот такое, как этот текст, - некоторые комментарии на полях уже опубликованного, причем комментарии, так или иначе связанные с собственными воспоминаниями и переживаниями.

Многолетние наблюдения над русской интеллигенцией убедили меня, что для многих ее представителей, объединенных в различные корпорации и группировки, быть фашистским холуем – естественное состояние. Причем сами они при этом могут быть уверены, что выступают за либерализм и демократию.

Клише это агитпроповского происхождения и применялось к самым разным людям и их объединениям, иногда справедливо, иногда нет. Но иногда точнее не скажешь. Это я понял давно, когда фашистскими холуями обернулись трескучие демократы восьмидесятых, поддержавшие советскую власть против президентской. Причем это именно рыхлые и бесполые либералы – многие люди левых взглядов еще до разгрома красно-коричневого мятежа перестали участвовать в конфронтации, чтобы не оказаться в одном лагере с фашистами.

Сейчас фашистскими холуями могут быть названы многие из как бы либерального истеблишмента, которые холуйствуют перед Кремлем, избегая любых высказываний об откровенно фашистской телепропаганде в режиме 24/7 – куда там оруэлловским двухминуткам ненависти до русского телевидения, - о войнах с ближайшими соседями и в Сирии, о поддержке европейского фашинтерна, о территориальных захватах и политических репрессиях. Но при этом те же люди обслуживают Навального, чья деятельность тоже может быть названа фашистской. Есть, правда, серьезные основания полагать, что обслуживание это оплачивается Кремлем, однако это не столь уж важно.

Так вот, они – русские интеллигенты-либералы – обречены на это холуйство своей корпоративностью, сословной замкнутостью и ограниченностью. Понял я это давно вот после какого эпизода. Обещал личное - получите. В 2003 году по предложению Кирилла Рогова я написал для Газеты.ру текст в связи с арестом Ходорковского. Опубликовали, но Кирилл попросил больше не писать. Оно и понятно – я затронул табуированную, абсолютно запретную тему:

""Просто жизнь" в новых условиях окажется куда более серьезным испытанием. Если бы речь шла только о том, что определенные группы людей зависят и материально, и морально от существования свободы слова, то все было бы слишком просто. На самом деле все, что производилось в ходе осуществления этой свободы, делалось для власти или с расчетом на ее внимание. И в одночасье потерян не заказчик – это было бы слишком примитивно, а читатель и, как многим казалось, собеседник. И вот производить интеллектуальную продукцию либералам не для кого и не для чего. Для самих себя разве что. С обществом же – от Калининграда до Курил – надо общаться как-то по-другому. Уже не имея за спиной благоволения "единственного европейца"

И тогда, и сейчас нужны были тексты «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». А та биомасса, что за стенами нашего благородного собрания, недостойна упоминания, не то что общения.

Дальнейшая политическая эволюция показала, что все, кто может быть условно отнесен к либеральному и демократическому лагерю, к новым условиям приспособиться не смогли. Эти условия действительно были новыми. Перестройка означала сердечное согласие меж Горбачевым и демократами, Ельцина они тоже до поры до времени считали своим президентом. Самые мощные антикоммунистические демонстрации начала девяностых проводились в союзе с российской властью в противовес союзной. СПС выстраивался под чутким руководством администрации президента, да и вообще: либералы с демократами без союза с властью никто. И так ведь даже не перестройки повелось. а еще с хрущевской оттепели.

Ну, так власть и ведет себе соответственно этому. Мои либералы: хочу - люблю, хочу - с кашей съем. И съела, не подавилась. К думским выборам 2011 года никакой политической оппозиции не было. Но эти выборы сформировали общность иного рода. Это были актеры, которым не нашлось ролей в театре Владимира Путина. Выяснилось. что с режиссером они говорят на разных языках.

Как же вырваться из этого театра, где режиссер обращает в свою пользу любую интригу, любой бунт в труппе? Любое общественное деяние - будь то нечто из области "малых дел" или масштабно политическое - власть обращает себе на пользу. Ответ один: необходима адекватная личностная стратегия. сочетающая активную социализацию с активным неприятием норм нынешней жизни. То есть новая социализация на основе новой личностной стратегии. А на это русская интеллигенция неспособна

Как голосование на выборах 2011 года было лишь заключительной частью предварительной подготовки, которая не вызывала заметных протестов, так и переход к единоличному и, вероятно, пожизненному правлению Путина - результат работы системы в предыдущие десять лет, которые были упущены так называемой оппозицией. Ее лидеры почти никак не реагировали на то, как перекраивалось законодательство, и на многое другое. Все эти десять лет нынешние оппозиционеры делали карьеры и наживали состояния в рамках нынешней политической системы и политической культуры, по ее понятиям, нравам и обычаям.

В книге я уделил этому достаточное внимание, как и так называемой медведевской оттепели. Сейчас хотелось бы отметить, что на посту президента Медведев играл ту же роль, что сейчас исполняет Навальный. Медведев выполнил, помимо всего прочего, функцию, которую до него не выполнял ни один русский правитель. Он сыграл роль не то Зубатова, не то Азефа. Не сам, конечно, а с помощью Павловского, Александра Морозова, Марины Литвинович. И прочих, по службе или по душе создававших образ либерального президента. Общественную активность с помощью этого удалось взять под контроль.

Игра в оттепель еще не делала актеров фашистскими холуями, но уже требовала не замечать вторжения в Грузию, не вспоминать взрывы-99, действовать применительно к подлости. Ино дело нынешнее время, когда и поддержка Кремля, и поддержка Навального означают полный отказ от демократических ценностей и принципов. И это цена за сохранение корпоративной неприкосновенности, которую, правда, никто не обещает и не гарантирует.

При чтении обзоров дискуссий, проходящих под эгидой какой-нибудь "Либеральной миссии", споров в блогах профессоров Вышки. я не могу себе представить не то что участие в подобных дискуссиях - присутствие на их проведении. Хотя там все знакомые имена, люди, с которыми знаком десятилетиями, вместе учился, пил водку. О чем они все говорят? Что обсуждают? Не понимаю, как можно всерьез относиться к собственным суждениям в подобного рода словесном обмене.

Нет, это не ложь, не вранье, но это беспредметность и бессмысленность. такое же ощущение возникает от телепрограмм Архангельского, Прохоровой, Швыдкого. то есть не от тех, где врут и орут. а где говорят тихо, вдумчиво и попусту. Вообще ничего не цепляет и не запоминается. ничто не будит мысль, не дает пищу для размышлений, не вызывает желания возразить или продолжить разговор.

Особая тема – разговоры Ирины Прохоровой о просвещении народа. И не только ее одной. Каждый раз, когда начинается разговор о просвещении, я максимально вежливо задаю один вопрос: хорошо, господа, я не оспариваю ваше право на просветительство. У вас есть силы, вы уверены, что достойны этой миссии, и это прекрасно. Но с чем вы пойдете к людям? Как вы определите их нужды и потребности? Что вы будете им говорить? Где, по-вашему, нет света, где та тьма, в которой вы собираетесь светить? Ну, и так далее. то есть ничего личного, но максимальная конкретность.

До сих пор самым вежливым был ответ на канцелярите: я не обязан перед вами отчитываться. И стопроцентно - истерика и обвинения в хамстве. Я не задаю этого вопроса ни Ирине Прохоровой, ни тем, кто хочет бросить луч света в царство темноты (с). потому что ни она, ни те, кого я до сих пор об этом спрашивал, никаким просвещением заниматься не собираются. И правильно делают - пустое это занятие. А разговоры эти имеют исключительно статусный характер - для обозначения позиционирования в качестве гуру, учителей жизни, народных просветителей.

То есть с 2003 года ничего не изменилось. Есть масса фантазий о каком-то гражданском обществе, о каких-то переменах, но реально никто из прогрессивной общественности и не собирается каким-то образом коммуницировать с населением. И потому самые говорливые и статусные неизбежно становятся фашистскими холуями в самых разных вариантах. Ближе всего им меритократическая утопия Михаила Булгакова из «Собачьего сердца», «Мастера и Маргариты». Они идут в услужение Шарикову-Навальному, не брезгуя телефонными звонками большому начальству по примеру Преображенского. Они уверены, что их рукописи уцелеют, а все остальное – гори синим пламенем.

Русская интеллигенция и раньше, и теперь рада соучастию в создании нового корпоративного государства – под любым фюрером, дуче или вождем. И она неспособна сформулировать общенациональные задачи. В России это по-прежнему исключительная прерогатива власти, что имело и имеет роковые последствия для интеллигенции, независимо от степени ее холуйства. Во многом были правы авторы сборника «Вехи», но тщетны были надежды Гершензона, что самодержавие штыками защитит интеллигенцию от народного гнева. Оно и не собиралось это делать в силу своей народности, своей приверженности властному эгалитаризму. Эти качества были унаследованы и русским тоталитаризмом.

В России возникло такое странное образование, как партия власти, принципиально отличающееся от правящей партии, потому что на фоне самых различных группировок, именующих себя партиями, только власть имела и имеет объединяющий характер. Власть не как результат консенсуса различных партий и движений, а как сила, утверждающая консенсус через их головы. Но даже партия власти может стать козлом отпущения и мальчиком для порки, если станет слишком влиятельной. А уж парламент обречен быть госдурой – агитпроп не зря запустил это клише.

И кучка либеральных интеллигентов вынуждена постоянно искать нишу для своей неприкаянной корпорации, доказывать пользу своих услуг. Искать же диалога с населением, с социумом она не будет по нескольким причинам, главная из которых – непозволительность притязаний на коммуникацию с населением, а не с вождями. Русскому интеллигенту, если он хочет статуса, общественного признания, успеха, достатка, есть только один путь – в фашистские холуи. И вовсе не обязательно при власти.

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351

Не порно, но задорно

1 июля 1969 года в Дании впервые в мире были разрешены выпуск и распространение порнографической продукции. Дату эту стоит отметить в связи с другой годовщиной – сорокалетием смерти Владимира Набокова.

Казалось бы, нет ничего проще, чем поставить камеру и снять, как люди занимаются любовью. Однако передать совершенство сексуальной техники, за которой стоит полное равнодушие к партнеру, способна лишь порнография, причем наиболее жесткая, наиболее технологичная. Это особая область культуры — имманентно бесценностная. Но лишь до тех пор, пока не начинается общественная борьба вокруг права на производство и потребление даже такой продукции. И тогда порнография косвенным образом, через широкий социальный контекст приобретает отраженную ценность. Ролевую, функциональную, но никак не связанную с ней самой как самостоятельным социокультурным и психологическим феноменом, не обусловленную ее внутренним строем, качеством и уровнем труда, потраченного на ее создание.

Набокову принадлежит наиболее точное определение порнографии, данное им в послесловии к «Лолите»: «Бездарность, коммерческая прыть и строгое соблюдение клише». «Действие сводится к совокуплению шаблонов». И самое главное: «Слог, структура, образность — ничто не должно отвлекать читателя от его уютного вожделения». Любовное желание неуютно, поскольку никогда не сбывается.

Точность формулировок Набокова в их профессионализме во внимании к приему. Он обнаружил феномен, который может быть назван порнографическим минимализмом. При всем желании перенести эти суждения на массовую культуру в целом, стоит все-таки воздержаться. Массовая культура может оставлять читателя и наедине с его патриотизмом, а не только с физиологией.

Между тем вмешательство культуры в любовное поведение весьма заметно. Это требования культурно-гигиенические и ритуально-поведенческие. Первые относятся к бытовым обстоятельствам, но порой играют весьма существенную роль, о чем каждый может судить по себе. Что же касается другого, то имеет смысл сослаться на анализ письма Татьяны Онегину, проделанный Лотманом, увидевшем в нем набор литературных штампов той поры. Есть и другой пример — также из области общедоступных культурных достижений — рассуждения Джулии Ламберт, завершающие роман Уильяма Сомерсета Моэма. Именно роман, а не советско-латышский обличительный фильм. Героиня романа дошла своим умом до того, что именно театр, литература и проч. предоставляют людям формы поведения, санкционируют их чувства и проявления этих чувств. То есть креативность искусства выходит за рамки искусства и даже за рамки культуры. Другое дело — реакция каждого из нас, когда партнер стремится клишировать все. В том числе и тебя самого. Наверное, кому-то это нравится — судить не берусь.

С расширением сферы дозволенного язык близости стал формироваться под влиянием порноучебников. Вообще это расширение вовсе не означает расширения зоны свободы. Как раз тиражирование штампов, которое происходит и в мыльных операх, и в любовных романах, и в качественных голливудских мелодрамах, и в любительской порнографии, усиливает давление на человека. Ему более ничего не запрещают, но навязывают многое и с большей настойчивостью.

И порнография, кстати говоря, наименее назойлива и наиболее полезна. Порнография — это действительно учебник, и это еще одна ее функциональная ценность. В конечном счете, она влияет только на технологию, совершенно не затрагивая остального. Она не тоталитарна, в отличие, скажем, от культурных клише, навязывающих ревность.

Порнография, завоевав свою культурную нишу, поставила под вопрос тезис о непременной репрессивности культуры.

Дело прежде всего в том, что культура перестает быть по преимуществу системой внешних запретов, превращаясь скорее в набор рекомендаций. Которые, повторю, могут быть более назойливы, чем запреты. Однако то общество, которое принято называть новоевропейским и современным, формировалось путем усиления внутреннего контроля, внутренней власти человека над собой. Именно это — исторические и религиозные обстоятельства — не берут в расчет те, кто абсолютизируют репрессивность культуры и влияние ее рекомендаций.

И все это есть в «Лолите». Страсть к нимфеткам — это сексуальный руссоизм - желание преодолеть клишированность и заштампованность сексуального поведения партнерш несчастного Гумберта Гумберта. И это упрощение поставило его в зависимость от всего того, что тяготило ГГ на протяжении всей сексуальной жизни. Лолита, как и положено порнозвезде, с презрением относится к любым эротическим действиям, кроме простого полового акта и поцелуя в губы, для которого сделано исключение только потому, что он санкционирован Голливудом.

Лолитой можно оставаться в любом возрасте, сочетая подростковую гиперсексуальность с подростковой, то есть инфантильной, чувственностью (мужчины тоже могут быть Лолитами, только тогда их зовут донжуанами). Но тогда за любовь принимается нарциссическое страдание, а радость порождает чувство вины. Однако это касается людей, все-таки чуть-чуть поднявшихся над сексуальным консумизмом.

Лолита — потребитель, не более. Собственно, порнозвезда — это символ сексуального потребления. Такова и Долорес Гейз — читательница рекламы и комиксов. Не газет даже.

Другое дело, что общество потребления — самое гуманное, благоустроенное и... И собственно, единственное, в котором можно жить, создавая не только рекламу и порнографию, но и такие книги, как «Лолита».

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351