Не порно, но задорно

1 июля 1969 года в Дании впервые в мире были разрешены выпуск и распространение порнографической продукции. Дату эту стоит отметить в связи с другой годовщиной – сорокалетием смерти Владимира Набокова.

Казалось бы, нет ничего проще, чем поставить камеру и снять, как люди занимаются любовью. Однако передать совершенство сексуальной техники, за которой стоит полное равнодушие к партнеру, способна лишь порнография, причем наиболее жесткая, наиболее технологичная. Это особая область культуры — имманентно бесценностная. Но лишь до тех пор, пока не начинается общественная борьба вокруг права на производство и потребление даже такой продукции. И тогда порнография косвенным образом, через широкий социальный контекст приобретает отраженную ценность. Ролевую, функциональную, но никак не связанную с ней самой как самостоятельным социокультурным и психологическим феноменом, не обусловленную ее внутренним строем, качеством и уровнем труда, потраченного на ее создание.

Набокову принадлежит наиболее точное определение порнографии, данное им в послесловии к «Лолите»: «Бездарность, коммерческая прыть и строгое соблюдение клише». «Действие сводится к совокуплению шаблонов». И самое главное: «Слог, структура, образность — ничто не должно отвлекать читателя от его уютного вожделения». Любовное желание неуютно, поскольку никогда не сбывается.

Точность формулировок Набокова в их профессионализме во внимании к приему. Он обнаружил феномен, который может быть назван порнографическим минимализмом. При всем желании перенести эти суждения на массовую культуру в целом, стоит все-таки воздержаться. Массовая культура может оставлять читателя и наедине с его патриотизмом, а не только с физиологией.

Между тем вмешательство культуры в любовное поведение весьма заметно. Это требования культурно-гигиенические и ритуально-поведенческие. Первые относятся к бытовым обстоятельствам, но порой играют весьма существенную роль, о чем каждый может судить по себе. Что же касается другого, то имеет смысл сослаться на анализ письма Татьяны Онегину, проделанный Лотманом, увидевшем в нем набор литературных штампов той поры. Есть и другой пример — также из области общедоступных культурных достижений — рассуждения Джулии Ламберт, завершающие роман Уильяма Сомерсета Моэма. Именно роман, а не советско-латышский обличительный фильм. Героиня романа дошла своим умом до того, что именно театр, литература и проч. предоставляют людям формы поведения, санкционируют их чувства и проявления этих чувств. То есть креативность искусства выходит за рамки искусства и даже за рамки культуры. Другое дело — реакция каждого из нас, когда партнер стремится клишировать все. В том числе и тебя самого. Наверное, кому-то это нравится — судить не берусь.

С расширением сферы дозволенного язык близости стал формироваться под влиянием порноучебников. Вообще это расширение вовсе не означает расширения зоны свободы. Как раз тиражирование штампов, которое происходит и в мыльных операх, и в любовных романах, и в качественных голливудских мелодрамах, и в любительской порнографии, усиливает давление на человека. Ему более ничего не запрещают, но навязывают многое и с большей настойчивостью.

И порнография, кстати говоря, наименее назойлива и наиболее полезна. Порнография — это действительно учебник, и это еще одна ее функциональная ценность. В конечном счете, она влияет только на технологию, совершенно не затрагивая остального. Она не тоталитарна, в отличие, скажем, от культурных клише, навязывающих ревность.

Порнография, завоевав свою культурную нишу, поставила под вопрос тезис о непременной репрессивности культуры.

Дело прежде всего в том, что культура перестает быть по преимуществу системой внешних запретов, превращаясь скорее в набор рекомендаций. Которые, повторю, могут быть более назойливы, чем запреты. Однако то общество, которое принято называть новоевропейским и современным, формировалось путем усиления внутреннего контроля, внутренней власти человека над собой. Именно это — исторические и религиозные обстоятельства — не берут в расчет те, кто абсолютизируют репрессивность культуры и влияние ее рекомендаций.

И все это есть в «Лолите». Страсть к нимфеткам — это сексуальный руссоизм - желание преодолеть клишированность и заштампованность сексуального поведения партнерш несчастного Гумберта Гумберта. И это упрощение поставило его в зависимость от всего того, что тяготило ГГ на протяжении всей сексуальной жизни. Лолита, как и положено порнозвезде, с презрением относится к любым эротическим действиям, кроме простого полового акта и поцелуя в губы, для которого сделано исключение только потому, что он санкционирован Голливудом.

Лолитой можно оставаться в любом возрасте, сочетая подростковую гиперсексуальность с подростковой, то есть инфантильной, чувственностью (мужчины тоже могут быть Лолитами, только тогда их зовут донжуанами). Но тогда за любовь принимается нарциссическое страдание, а радость порождает чувство вины. Однако это касается людей, все-таки чуть-чуть поднявшихся над сексуальным консумизмом.

Лолита — потребитель, не более. Собственно, порнозвезда — это символ сексуального потребления. Такова и Долорес Гейз — читательница рекламы и комиксов. Не газет даже.

Другое дело, что общество потребления — самое гуманное, благоустроенное и... И собственно, единственное, в котором можно жить, создавая не только рекламу и порнографию, но и такие книги, как «Лолита».

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351