Стихи. Из цикла "Перебирая наши даты"

ДВАДЦАТЫЕ РАСПЯТЫЕ

так воспоем

междуцарствия

смутное время

как оно кончится

песни

цари запретят

ТРИДЦАТЫЕ МОЛОДЦЕВАТЫЕ

и все бы неспроста

да жизнь проста

и все бы кое-как

да все не так

и человек

как ни верти

не танк

боится грязи

и не жрет солярку

пастух

всегда

найдет

свою свинарку

дорога в князи

это

светлый путь

и пусть в термометре

с утра

застыла ртуть

все выйдут

на работу

хоть не танки

1940

Не та беда, что ты поляк

Страшно не то, что мы взрослые, а то, что взрослые – это мы.

Линор Горалик.

я русскии

это не беда

беда

что русский

это я

и якуб вайда

мною

был застрелен

катынь

не бабий яр

и менестрели

здесь не поют

интернационал

и не сказать

я каждый

кто расстрелян

я русский

потому

я каждый

кто

стрелял

22 ИЮНЯ 1941

вот и стала европа

единой

от освенцима

до серпантинной

и когда

уже до ла-манша

долетел

двуглавый дракон

спор пошел

кто старше

кто младше

и кому диктовать

закон

а когда ругаются головы

не поделится

тело

поровну

3 ИЮЛЯ 1941

Вышел на арапа. Канает буржуй.

Илья Сельвинский

решили мы с кентом

мир попилить

лохов британских

и французских

кинуть

и с каждым днем

все радостнее

жить

полякам стало

финнов отодвинуть

нам удалось

казалось рубежи

державы нашей

будут

расширяться

весь мир с кентом

поставим на ножи

отринув ложь

британских провокаций

о том

что мой берлинский

друг и брат

с которым вместе

был у нас

парад

все в том же бресте

нам готовит ад

и что ж

не порожняк

арапа кинул

гад

теперь кумекайте

мне жить

вам умирать

иль вместе погибать

вот весь ваш выбор

конечно

западло

мне братьями вас звать

но отыграюсь я

и вздерну мир на дыбу

08.09. 1941 – 27.01.1944

мародерская отрада

ленинградская блокада

просто русской власти надо

чтобы не было людей

все равно кто ей поможет

свой герой чужой злодей

9 МАЯ 1945

а если пересматривать

то всё

ифлийские имперские зарницы

твардовские лубочные страницы

и задушевное кино шестидесятых

выходит

всё совсем не так ребята

была то

не победа

а беда

и ждать трусливо

высшего суда

зазорно правнукам

обманутых солдат

живым судить

лишь мертвые

молчат

14 АВГУСТА 1946

а вот

и сорок шестой

кончился век

серебряный

теперь и питер

отстой

приходит пора

поребрика

лишь огоньки

не огни

будут мерцать

на болоте

в черные зимние

дни

в мерзлой грязи

и блевоте

жить бессловесно

дворцам

коли язык

под запретом

бегать по кругу

гонцам

посланным

за поэтом

ВОДОНАПОРНАЯ БАШНЯ НА ВЪЕЗДЕ В ЯСЕНЕВО

черный кирпич называет дату

тысяча девятьсот сорок девятый

академик еще не в кавычках

слава россов уже привычна

и безродность уже вина

инвалиды поют на станциях

золотые погоны в инстанциях

и наверное скоро война

инк по снегу в полуботинках

мужики на лубочных картинках

и безвыездно в деревнях

в зонах строя лаборатории

все зубрят краткий курс истории

и одиннадцать лет до меня

1986

12 АПРЕЛЯ 1961

в мозги навеки людям впарен

простой улыбчивый гагарин

Бог не помиловал его

спустил Он всех на одного

в слезах хрущев никита

рыдает весь народ

америка побита

а не наоборот

не распускайте нюни

держись рабочий класс

пройдет лишь год

в июне

грядет новочеркасск

1-2 ИЮНЯ 1962

докатилась

до новочеркасска

оттепель

в больших

грузовиках

вестники ее

в таких же касках

что и в будапеште

и размах

вольности народной

побуждает

радостных пиитов

восклицать

за руки

друзья

возьмемся

тает

тает лед

век воли

не видать

ШЕСТИДЕСЯТЫЕ ПРОСТОВАТЫЕ

такие времена простые

такие честные слова

а вышло

хлопоты пустые

шум

суета

и трын-трава

вмещали

кухонные стены

вселенский наш

гитарный пир

мы в мире

ждали перемены

но мы и были

этот мир

1982-1985

увы

геронтократия ужасна

некрофилию пробуждает

в массах

1987

подъезжая к вокзалу казанскому

я читал николая кузанского

лето было невнятным

в ильинке

лапник ломкий лежал на тропинке

и днем счастья бывала суббота

а к стране подступала свобода

будто к горлу прокисшая рвота

и сбывались мечты идиота

если вовремя не проблюешься

то блевотиной ты захлебнешься

так и вышло

опять опоздали

как и я со своими стихами

23.08.1939

22.08.1968

08.08.2008

императорский месяц

крепко пахнет парашей

в русской лагерной мессе

у нее

как у Чаши

собираются вместе

кто молчал

при аресте

не своем

а соседа

кто с танкистом

заезжим

вел о жизни

беседу

раз лет

в тридцать

иль сорок

замыкается

круг

отчего ж

этот

морок

всё внезапно

всё вдруг

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351

Стихи. Из цикла "Верховный сутенер". Из сборника "Земля!"

https://ridero.ru/books/zemlya_1/

***

сермяжной правды

не бывает

поскольку нет

сермяжной лжи

народ не врет

он байки травит

ему

что жизнь

что миражи

без разницы

что быль

что небыль

что протокол

что сериал

и все равно ему

что небо

что дом

что пыточный

подвал

***

назовете

волка

волком

так он вас

и разорвет

в точности

совсем нет

толка

ни к чему

дразнить

народ

***

не будет

ни трагедии

ни фарса

на сцене ныне

зрительная масса

а в зале

воланда

тоскующая труппа

растерян сатана

бледнее трупа

привык он души

в розницу скупать

народ же

оптовик

черт

может отдыхать

***

было быдло

стало стадо

больше

ничего

не надо

***

если б

доросли

до

или

или

не смогли

не сумели

сгнили

а теперь

что гнило

то и мило

в этой

простоте

таится

сила

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351

Стихи. Из цикла "Хозяева"

Навальный

1.

многострадальна русь

нет

многостадна

и трон всегда

добыча

для

бастарда

обычно

приводящего

толпу

дабы по людям

протоптать

тропу

к великому

и царственному

завтра

законных же

наследников

всегда

затаптывают

подданных

стада

в порыве

к обновленью

скотобойни

где будет все

гуманней

и достойней

2.

кровопийцы

встали в очередь

ждут похода

на ворюг

и ножи у них

заточены

и у каждого

утюг

прогрессивная

опричнина

заполняет интернет

возбужден

до неприличия

боевой интеллигент

хочет он

чтоб вновь

по-честному

все отнять

и поделить

только те

кого он пестует

да о чем тут

говорить

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351

Борис Иофан: и не сгинул, и не пропал

Непременно напишу о том, что творится вокруг Серебренникова – удар нанесен сразу по трем театрам. Сейчас скажу одно: это не противостояние художника и власти, а конфликт внутри властной вертикали, частью которой являются нынешние театральные деятели, как некогда Маяковский с его «Баней» (кстати, во время большого террора она могла бы стать весьма полезной, как некоторое время спустя «Фронт» Корнейчука), Мейерхольд, да и Михоэлс.

Об одном таком художнике несколько лет назад я написал этот очерк. Он публиковался в покойном журнале «ArtBestSeller» и не был доступен в интернете. Очень хочу написать еще о Константине Мельникове, но пока о человеке, который, будучи частью властной системы, сумел избежать больших потрясений. Хотя принадлежал к высшей жреческой касте.

Наследие архитектора далеко не всегда оценивается по законам собственно искусства. Архитектура слишком зависима от исторического контекста и политических коннотаций. В истории прошлого столетия такова судьба архитектуры тоталитарной. В этом отношении она сопоставима с кинематографом, оказавшимся важнейшим из искусств и в советской России, и в гитлеровской Германии, и в совсем не тоталитарных Соединенных Штатах.

Разумеется, не следует проводить уж совсем лихие параллели. Например, между Борисом Иофаном и Лени Рифеншталь. Уже хотя бы потому не стоит, что всемирная известность автора «Триумфа воли» совершенно несопоставима с тем полузабвением, которое постигло советского архитектора после его смерти в 1976 году. Ведь про него даже не скажешь: «автор Дома на набережной», потому что не его вспомнят, а Юрия Трифонова. Впрочем, и он почти забыт – помнят его только как человека, придумавшего это название для Дома правительства, в котором Борис Иофан реализовал себя полностью, осуществил все задуманное и поселился в нем.

Ничего, кстати, особенного – советская власть любила селить архитекторов в построенных ими домах. Может быть, это была гарантия против возможного вредительства – вполне в духе времени. Кроме Иофана, так жили Гинзбург и Жолтовский. И Константин Мельников, который поселился в собственном доме в Кривоарбатском переулке.

Но это совсем другая судьба.

Архитектура никогда не была той сферой деятельности, куда мог прийти комиссар и начать что-то производить. Подотдел по очистке, управление государством, даже литература, не говоря уж о философии, – совсем другое дело. Тут появлялись и самородки, и бездари. Красная профессура была способна читать лекции, но не строить дома, в которых можно было бы жить и заседать. Но и осуществить грандиозные замыслы каменеющей утопии простые буржуазные спецы не могли. Тут требовалось сочетание образования, опыта, таланта с идейной одержимостью.

И все это было у Бориса Иофана, уроженца великой Одессы, получившего прекрасное художественное и техническое образование на родине и в Италии, где он жил с 1914 года. И где приобрел столь необходимый опыт работы.

И где вступил в коммунистическую партию. В 1924 году в СССР вернулся прекрасный специалист и убежденный коммунист. В его востребованности не было ничего удивительного. Так и должно было быть.

С самого начала он оказался на самом идеологически важном участке – жилищном строительстве. Тогда еще утопия сохраняла внешние признаки человечности – шла борьба за новый быт. Занимался этим и Иофан. Другой важный участок – строительство новых вузов. И тут он отличился. Более того, если разобраться, то он всю жизнь этим и занимался – жильем и вузами. И еще выставочными павильонами, совсем немного – строительством метро (станция «Бауманская» в Москве). И все удавалось, простоев не было, даже когда его отстранили от строительства высотного здания МГУ, нашлись другие задания.

Но был один проект, который он так и не осуществил.

Речь, понятное дело, идет о Дворце Советов. С провалом этого проекта Иофан не мог смириться до конца своих дней. Но сейчас очевидно: с Дворцом ему повезло гораздо больше, чем с Домом на набережной. Да, в этом огромном комплексе он реализовал свои замыслы о совмещении частного пространства с социальной организацией быта. Это не какой-то дом-коммуна. Дом на набережной строил архитектор, имеющий европейский опыт. Иофан придумал даже специальные вытяжки для самоваров – вот как он заботился о комфорте. Но официальное название этого проекта – Дом правительства. Частное пространство создавалось для политической (а не какой-то другой) элиты, для избранных, превратившихся за несколько лет в обреченных.

Подлинная трагедия архитектора Иофана – судьба Дома на набережной и его обитателей, а не крах проекта Дворца Советов. Частное пространство оказалось заполненным мебелью с инвентарными номерами. Дом стал местом, куда люди ненадолго вселялись, перед тем как уйти в небытие, в царство мертвых – кто в Донской крематорий, а кто – обращаясь в лагерную пыль.

Произведение архитектуры можно уничтожить самым простым образом – взорвать, снести, искалечить перестройкой. Дом на набережной был искалечен историческими условиями, социальной реальностью. Выяснилось, что вандализм может быть и таким – концептуальным, разрушающим концепцию произведения, уничтожающим его социальную функцию. Так было с храмами, превращенными в склады. Так было с домом для элиты, ставшим воротами в царство мертвых, культовым сооружением, в котором люди с уже раздавленной волей, смирившиеся перед тоталитарным молохом, ждали ритуального ночного звонка в дверь, означавшего, что настанет их черед быть принесенными в жертву.

Вот с клубами и автобусными парками Константина Мельникова такого не произошло. Что-то подобное было, конечно, но не так, чтобы «с точностью до наоборот».

Но в 1931 году Борис Иофан был полон надежд и замыслов. И главное, имел опыт их осуществления. Но до этого он строил жилища, санатории, учебные корпуса. Теперь ему предстояло создать нечто невиданное. Не то храм Коминтерна, не то резиденцию высшего органа власти, не то…

В общем, утопия решила обзавестись собственной вавилонской башней. Точнее сказать, породила идею ее строительства.

Борис Иофан снова попал в ловушку, как и с Домом на набережной. То есть это теперь понятно, тогда-то все казалось по-другому. Дом он строил, совершенно не имея в виду его иное, отличное от земного функционирования предназначение. А он оказался вполне себе хтоническим храмом, воротами в царство мертвых. С Дворцом все было изощреннее.

Культовый характер этого сооружения был очевиден с самого начала, это было, прежде всего, храмовое строительство. Но никто из обитателей утопии не знал, а если и догадывался, то боялся себе в этом признаться, что предназначение Дворца Советов никогда не быть построенным. Он должен был оставаться замыслом, идеей, мечтой, частью светлого будущего. Как, собственно, коммунизм.

Вавилонскую башню нельзя построить. Никогда и нигде. Кстати, само слово «утопия» и означает – «нигде».

Огромные вложения в строительство имели характер жертвенный. Но одни боги в советском пантеоне слабели, другие брали верх. От храма коминтерна никто не отказывался, но советская модель тоталитаризма становилась все более автаркичной и националистичной. Весьма показательно, что, несмотря на декларируемое значение Дворца советов, Иофана дважды отвлекали от работы над ним – для создания павильонов СССР на всемирных выставках в Париже и Нью-Йорке.

В Париже произошла знаменитая архитектурная дуэль между советским и германским павильонами. Борис Иофан даже и не подозревал, наверное, что служит уже другому богу – не интернационализму, а новой империи, которая то конфронтировала со своим германской соперницей, то искала союза с ней и обретала его.

Идея храма коминтерна умирала. А в годы войны умер и сам коминтерн. Работа над Дворцом советов стала прекрасной школой для многих архитекторов и инженеров, многое из разработанного тогда реализовывалось в течение десятилетий на других проектах. Но вавилонская башня в очередной раз рухнула. На этот раз под нее только подвели фундамент. Наступило смешение языков. Пришли новые проекты. Но в архитектуре ничего подобного более не замышлялось. Не по масштабам строительства, а по идеологическому значению, по степени сакральности.

Только один проект того времени сопоставим по значению с Дворцом советов. Он не был публичным, напротив, не было ничего более тайного, чем он. Он не был созидательным – скорее, апокалипсическим. Речь идет о создании атомной бомбы. Об этой странной параллели задумываешься, когда читаешь письма Иофана Берии, который на должности первого заместителя председателя совета министров курировал все еще формально не прекращенное строительство Дворца Советов. Создается впечатление, что к одному из верховных жрецов обращается жрец забытого храма, посвященного полузабытому божеству. Но тщетно. Один культ сменил другой. В лучшие годы Иофан мог требовать что угодно – все тут же доставлялось. Теперь этого требуют тайные жрецы, удаленные от мирской суеты, изолированные от земной жизни.

Тоталитаризм придавал сакральное значение всему, что служило ему. То жилому дому, то атомной бомбе, то физику, то архитектору. И потому, признавая первичность собственно искусствоведческих параметров и критериев при описании и оценке тоталитарного искусства и культуры, следует принимать в расчет и ту дисфункциональность, которую порождал тоталитаризм во всех сферах общественной жизни. И прочие деформации, свойственные великим эпохам.

Кстати, по меркам советской великой эпохи Борису Иофану все время везло. Биография у него была расстрельная – очевидный итальянский шпион, доказывать нечего. Однако пронесло. Да, он не построил Дворец Советов, но в течение длительного времени у него были огромные возможности для разработки новых идей и подготовки новых людей. Возможности эти он, безусловно, реализовал. Он был отстранен от строительства высотки МГУ, но в отличие от все того же Константина Мельникова, не был отлучен от профессии, никогда не находился в изоляции. Строил институты и работал над проектами массового жилищного строительства.

Но вавилонскую башню не построил. Ну, так ее вообще никто, никогда и нигде не построил.

Бог миловал.

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351

Тюрьма как тотальная скрепа

Наверное, было бы весьма приятно автору и небезынтересно читателю порассуждать об архетипах, мифологическом сознании, тюрьме как образе потустороннего мира, процитировав солженицыновское «бездна зовет». Но мне больше нравятся ясность и приземленность прозы Шаламова, описавшего технологию работы с тачкой, а не творческую радость каменщика, с гордостью смотрящего на построенный им БУР, – барак усиленного режима.

Это я к тому, что Солженицын, в конечном счете, ближе к сознанию патриархальному, в котором тюрьма, каторга, острог - это «мертвый дом», потусторонний мир. А потому вернувшиеся оттуда несут на себе печать избранности и не вполне уверены, есть ли душа у тех, кто там не был. Но кроме традиции Достоевского и Солженицына с их оправданием страдания, русская литература, а значит русское национальное и общественное сознание знают еще традицию Чехова, Шаламова и Довлатова.

Это традиция новоевропейская, рациональная, демифологизирующая, а значит в основе своей христианская. Тюрьма, каторга, лагерь, колония могут быть предметом статистического, журналистского, художественного исследования, для которого не обязательно быть заключенным. На это способен и человек со стороны, и даже охранник. Но если Шаламов сам называл «Колымские рассказы» пощечиной сталинизму, то Довлатов вовсе на задумывал «Зону» как антисоветское произведение. И все же публикация была невозможна. Хотя чего в его рассказах особенного?

Дело в том, чего в них не было. Цензура в свое время обеспокоилась тем, что в «Записках из мертвого дома» не были показаны ужасы каторжной жизни, а потому читатели могли решить, что каторга — наказание недостаточное. Цензоры так это дело и объяснили. В советские же времена было абсолютно немыслимо появление книги, в которой зона представала бы как часть социальной жизни.

Дисфункция и мифологизация, а точнее сказать, мистификация - таковы основные черты всех институтов тоталитарного государства. Наиболее показателен, конечно, пример госбезопасности, которая со времен «Треста» сама себе придумывала врагов. А ГУЛАГ не наказывал и не перевоспитывал. Он занимался социалистическим строительством и запугиванием тех, кто оставался на воле. И это продолжается по сей день. Так что дело не в том, чтобы выделить из бюджета больше денег и построить больше тюрем, чтобы разгрузить изоляторы. И не в том, чтобы чины МВД или минюста перестали обогащаться за счет воровства в колониях, хотя это весьма существенно.

Дело, как ни странно в том, чтобы перестать пугать себя и других тюремными ужасами. От многочисленных очерков, посвященных пресс-хатам, участи опущенных, туберкулезу, переполненным камерам, никому легче не стало, только страхов в обществе прибавилось. Потому что все это воспринимается как рассказы из жизни призраков, как очерки о потустороннем мире. И содействует поддержанию параноидальной атмосферы, катастрофических настроений, апокалиптических ожиданий. Ино дело - придать им прежде всего функциональный характер как местам лишения свободы, как местам наказания, от которых смело могут зарекаться законопослушные граждане. Обвинять же граждан в том, что они равнодушны к происходящему за тюремной оградой, нельзя. Человек не может и не должен жить с постоянным сознанием ужаса. Хотя есть чего бояться, поскольку в России стайным законам преступного мира не противостоит человеческая социальность.

С тюрьмой у власти, в частности, у агитпропа, есть одно противоречие. Обилие тюремных сюжетов в массовой культуре, прежде всего, в телесериалах, направлено на запугивание населения, но воздействует далеко не на всех. Для значительного числа жителей России тюрьма – часть повседневности, лагерный опыт столь же инициационен и почетен, как армейский, призонизация становится все глубже и обыденнее. В «Раковом корпусе» Костоглотов объясняет своему врачу, что опознал в нем человека, побывавшего на зоне, «по одному словечку: "раскололся". Нет, кажется и "заначка" вы сказали.». Действие происходит в 1955 году. Сейчас этими словами никого не удивишь, как и знанием тюремных нравов и обычаев. Эту миксацию социальных сред первым разглядел и зафиксировал Довлатов.

То было в социальной жизни, но не в подцензурном искусстве, где тюремная жизнь – вплоть до перестройки – показывалась весьма ограниченно. Случившееся же в конце восьмидесятых было прямо противоположно тому, что сделал в начале десятилетия Довлатов в «Зоне», к которой царские цензоры могли бы предъявить те же претензии, что и к «Запискам из Мертвого дома», - отсутствие ужасов каторжной жизни.

Довлатов сам говорил в письмах к издателю, являющихся частью текста «Зоны», что сознательно отошел от ужасописания. Он преодолел сакрализацию/инфернализацию лагеря, сосредоточившись на обыденности, частью которой зона становилась в постсталинские годы. Перестроечные тексты были открытием только для тех, кто, собственно, их читал, но не для тех, кто сталкивался с карательной и пенитенциарной системой от рождения – в семье, во дворе, в школе. Но это опыт непосредственный, опыт персональной социализации. А во всем мире все более значимой становится социализация, опосредованная масс-медиа в самом широком смысле слова – человек социализируется через сериалы, ток-шоу, информационное вещание, интернет, кино. И постоянное присутствие тюрьмы в медиа-пространстве размывает границу между виртуальной и социальной повседневностью. Массовая культура тем и хороша, что оповещает мирного обывателя о существовании тюремного мира, как предупреждает его о других не очень приятных обстоятельствах жизни, вроде серийных убийц и уличных грабителей.

 Новая модель тоталитаризма, утверждающаяся ныне в России, взяв на вооружение технологии массовой культуры, добивается иного результата. Сменив тотальный запрет любой информации о ГУЛАГе на тотальную открытость, она не только запугивает социум, но и создает новую точку его консолидации. Тюрьма становится действительно тотальной скрепой. Точнее, не тюрьма, а ее образ в массовой культуре, который вновь мифологизируется. И в этом проявляется важнейшая историческая особенность русского тоталитаризма.

В своей книге «Русский тоталитаризм»[1] я сказал об этой особенности так:

«И хотя – повторю - тоталитаризм не является копией прежней автократии, надо признать, что он не может не воспроизводить многое из прежнего исторического опыта, ибо архаизация вплоть до варваризации и паганизации всей социокультурной среды – основное свойство тоталитаризма. И каждая его модель привносит нечто свое. Корпоративность западноевропейских тоталитарных образований восходит к средневековым традициям и делает весьма заметным соучастие социума в тоталитарной самоорганизации. Русский тоталитаризм как прародитель этого явления дал самое главное: самодержавные народность и эгалитаризм в сочетании с вертикальной мобильностью трансформировались в тоталитарное равенство массы и в постоянное обновление элиты. Как показал опыт заимствования рыночных технологий, именно это в сочетании с постоянным имперским расширением делает невозможным возникновение в России стабильной рыночной экономики и утверждение здесь принципа частной собственности.»

Главный инструмент русского эгалитаризма – тюрьма. Обычно на этом ставят точку, считая, что этого достаточно для толкования действий власти. Но массовая культура с ее открытостью выявила другое – тюремный эгалитаризм свойствен социуму в целом, в том числе и тем, кто, как им кажется, противостоит власти.

Алексей Навальный не говорил сам: «При мне Путин будет сидеть». За него это сделала Ксения Собчак, интерпретировавшая так слова: «Я сделаю все, чтобы и он, и Путин, и Ротенберг, и Тимченко — все они по списку сидели». Но и опровергать эту трактовку он не стал, окончательно запутавшись в правовых формулировках, будучи юристом по образованию: «Я хочу заниматься судебной властью. И исполнительной властью. Я хочу вообще заниматься властью в стране[2].»

А власть для него – это возможность использовать карательную и пенитенциарную системы для смены элит в рамках существующего, тоталитарного общественного устройства, как это уже было. Никакой программы преобразований у лидера так называемой оппозиции нет, да она и не нужна. Тоталитарный эгалитаризм вполне достаточен для приобретения сторонников, как был он достаточен для Шарикова, чтобы начать аппаратную карьеру.

Тюрьма остается и средством управления, и средством обновления. элит как при смене управляющих, так и при их сохранении. Разумеется, остается и ее социализирующая функция, и место в культуре – массовой, прежде всего. И если Навальный только собирается сажать, то власть в последние годы занимается этим весьма активно, постепенно заменяя пока средний уровень элиты – не выше губернаторов и федеральных министров. У власти это сочетается с постоянными изменениями в других государственных институтах, в законодательстве, в экономике. А так называемая оппозиция не утруждает себя разработкой программ институциональных преобразований – только сажать.

Абсолютное единство власти и ее соперников – а вовсе не противников – воплощено в тюрьме. Кому сидеть, кому сажать – вот и все разногласия. А для тех, кто хочет настоящих перемен, тюрьмой становится страна, социум, среда их обитания, весь мир:

прозрачной будет

новая стена

невидимой

и потому надежной

ты не поймешь

что мир

а что война

где вольная земля

и где предел

острожный

само собой

все будет

решено

ты сам

из дома

выйти

не захочешь

сиди себе

перебирай

пшено

не дверь закрыта

воздух заколочен[3]

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351 

---

[1] https://ridero.ru/books/russkii_totalitarizm/

[2] http://ksenia-sobchak.com/sobchak-zhivem-aleksej-navalnyj-22-07-2013

[3] https://ridero.ru/books/nazhdak/