Борис Иофан: и не сгинул, и не пропал

Непременно напишу о том, что творится вокруг Серебренникова – удар нанесен сразу по трем театрам. Сейчас скажу одно: это не противостояние художника и власти, а конфликт внутри властной вертикали, частью которой являются нынешние театральные деятели, как некогда Маяковский с его «Баней» (кстати, во время большого террора она могла бы стать весьма полезной, как некоторое время спустя «Фронт» Корнейчука), Мейерхольд, да и Михоэлс.

Об одном таком художнике несколько лет назад я написал этот очерк. Он публиковался в покойном журнале «ArtBestSeller» и не был доступен в интернете. Очень хочу написать еще о Константине Мельникове, но пока о человеке, который, будучи частью властной системы, сумел избежать больших потрясений. Хотя принадлежал к высшей жреческой касте.

Наследие архитектора далеко не всегда оценивается по законам собственно искусства. Архитектура слишком зависима от исторического контекста и политических коннотаций. В истории прошлого столетия такова судьба архитектуры тоталитарной. В этом отношении она сопоставима с кинематографом, оказавшимся важнейшим из искусств и в советской России, и в гитлеровской Германии, и в совсем не тоталитарных Соединенных Штатах.

Разумеется, не следует проводить уж совсем лихие параллели. Например, между Борисом Иофаном и Лени Рифеншталь. Уже хотя бы потому не стоит, что всемирная известность автора «Триумфа воли» совершенно несопоставима с тем полузабвением, которое постигло советского архитектора после его смерти в 1976 году. Ведь про него даже не скажешь: «автор Дома на набережной», потому что не его вспомнят, а Юрия Трифонова. Впрочем, и он почти забыт – помнят его только как человека, придумавшего это название для Дома правительства, в котором Борис Иофан реализовал себя полностью, осуществил все задуманное и поселился в нем.

Ничего, кстати, особенного – советская власть любила селить архитекторов в построенных ими домах. Может быть, это была гарантия против возможного вредительства – вполне в духе времени. Кроме Иофана, так жили Гинзбург и Жолтовский. И Константин Мельников, который поселился в собственном доме в Кривоарбатском переулке.

Но это совсем другая судьба.

Архитектура никогда не была той сферой деятельности, куда мог прийти комиссар и начать что-то производить. Подотдел по очистке, управление государством, даже литература, не говоря уж о философии, – совсем другое дело. Тут появлялись и самородки, и бездари. Красная профессура была способна читать лекции, но не строить дома, в которых можно было бы жить и заседать. Но и осуществить грандиозные замыслы каменеющей утопии простые буржуазные спецы не могли. Тут требовалось сочетание образования, опыта, таланта с идейной одержимостью.

И все это было у Бориса Иофана, уроженца великой Одессы, получившего прекрасное художественное и техническое образование на родине и в Италии, где он жил с 1914 года. И где приобрел столь необходимый опыт работы.

И где вступил в коммунистическую партию. В 1924 году в СССР вернулся прекрасный специалист и убежденный коммунист. В его востребованности не было ничего удивительного. Так и должно было быть.

С самого начала он оказался на самом идеологически важном участке – жилищном строительстве. Тогда еще утопия сохраняла внешние признаки человечности – шла борьба за новый быт. Занимался этим и Иофан. Другой важный участок – строительство новых вузов. И тут он отличился. Более того, если разобраться, то он всю жизнь этим и занимался – жильем и вузами. И еще выставочными павильонами, совсем немного – строительством метро (станция «Бауманская» в Москве). И все удавалось, простоев не было, даже когда его отстранили от строительства высотного здания МГУ, нашлись другие задания.

Но был один проект, который он так и не осуществил.

Речь, понятное дело, идет о Дворце Советов. С провалом этого проекта Иофан не мог смириться до конца своих дней. Но сейчас очевидно: с Дворцом ему повезло гораздо больше, чем с Домом на набережной. Да, в этом огромном комплексе он реализовал свои замыслы о совмещении частного пространства с социальной организацией быта. Это не какой-то дом-коммуна. Дом на набережной строил архитектор, имеющий европейский опыт. Иофан придумал даже специальные вытяжки для самоваров – вот как он заботился о комфорте. Но официальное название этого проекта – Дом правительства. Частное пространство создавалось для политической (а не какой-то другой) элиты, для избранных, превратившихся за несколько лет в обреченных.

Подлинная трагедия архитектора Иофана – судьба Дома на набережной и его обитателей, а не крах проекта Дворца Советов. Частное пространство оказалось заполненным мебелью с инвентарными номерами. Дом стал местом, куда люди ненадолго вселялись, перед тем как уйти в небытие, в царство мертвых – кто в Донской крематорий, а кто – обращаясь в лагерную пыль.

Произведение архитектуры можно уничтожить самым простым образом – взорвать, снести, искалечить перестройкой. Дом на набережной был искалечен историческими условиями, социальной реальностью. Выяснилось, что вандализм может быть и таким – концептуальным, разрушающим концепцию произведения, уничтожающим его социальную функцию. Так было с храмами, превращенными в склады. Так было с домом для элиты, ставшим воротами в царство мертвых, культовым сооружением, в котором люди с уже раздавленной волей, смирившиеся перед тоталитарным молохом, ждали ритуального ночного звонка в дверь, означавшего, что настанет их черед быть принесенными в жертву.

Вот с клубами и автобусными парками Константина Мельникова такого не произошло. Что-то подобное было, конечно, но не так, чтобы «с точностью до наоборот».

Но в 1931 году Борис Иофан был полон надежд и замыслов. И главное, имел опыт их осуществления. Но до этого он строил жилища, санатории, учебные корпуса. Теперь ему предстояло создать нечто невиданное. Не то храм Коминтерна, не то резиденцию высшего органа власти, не то…

В общем, утопия решила обзавестись собственной вавилонской башней. Точнее сказать, породила идею ее строительства.

Борис Иофан снова попал в ловушку, как и с Домом на набережной. То есть это теперь понятно, тогда-то все казалось по-другому. Дом он строил, совершенно не имея в виду его иное, отличное от земного функционирования предназначение. А он оказался вполне себе хтоническим храмом, воротами в царство мертвых. С Дворцом все было изощреннее.

Культовый характер этого сооружения был очевиден с самого начала, это было, прежде всего, храмовое строительство. Но никто из обитателей утопии не знал, а если и догадывался, то боялся себе в этом признаться, что предназначение Дворца Советов никогда не быть построенным. Он должен был оставаться замыслом, идеей, мечтой, частью светлого будущего. Как, собственно, коммунизм.

Вавилонскую башню нельзя построить. Никогда и нигде. Кстати, само слово «утопия» и означает – «нигде».

Огромные вложения в строительство имели характер жертвенный. Но одни боги в советском пантеоне слабели, другие брали верх. От храма коминтерна никто не отказывался, но советская модель тоталитаризма становилась все более автаркичной и националистичной. Весьма показательно, что, несмотря на декларируемое значение Дворца советов, Иофана дважды отвлекали от работы над ним – для создания павильонов СССР на всемирных выставках в Париже и Нью-Йорке.

В Париже произошла знаменитая архитектурная дуэль между советским и германским павильонами. Борис Иофан даже и не подозревал, наверное, что служит уже другому богу – не интернационализму, а новой империи, которая то конфронтировала со своим германской соперницей, то искала союза с ней и обретала его.

Идея храма коминтерна умирала. А в годы войны умер и сам коминтерн. Работа над Дворцом советов стала прекрасной школой для многих архитекторов и инженеров, многое из разработанного тогда реализовывалось в течение десятилетий на других проектах. Но вавилонская башня в очередной раз рухнула. На этот раз под нее только подвели фундамент. Наступило смешение языков. Пришли новые проекты. Но в архитектуре ничего подобного более не замышлялось. Не по масштабам строительства, а по идеологическому значению, по степени сакральности.

Только один проект того времени сопоставим по значению с Дворцом советов. Он не был публичным, напротив, не было ничего более тайного, чем он. Он не был созидательным – скорее, апокалипсическим. Речь идет о создании атомной бомбы. Об этой странной параллели задумываешься, когда читаешь письма Иофана Берии, который на должности первого заместителя председателя совета министров курировал все еще формально не прекращенное строительство Дворца Советов. Создается впечатление, что к одному из верховных жрецов обращается жрец забытого храма, посвященного полузабытому божеству. Но тщетно. Один культ сменил другой. В лучшие годы Иофан мог требовать что угодно – все тут же доставлялось. Теперь этого требуют тайные жрецы, удаленные от мирской суеты, изолированные от земной жизни.

Тоталитаризм придавал сакральное значение всему, что служило ему. То жилому дому, то атомной бомбе, то физику, то архитектору. И потому, признавая первичность собственно искусствоведческих параметров и критериев при описании и оценке тоталитарного искусства и культуры, следует принимать в расчет и ту дисфункциональность, которую порождал тоталитаризм во всех сферах общественной жизни. И прочие деформации, свойственные великим эпохам.

Кстати, по меркам советской великой эпохи Борису Иофану все время везло. Биография у него была расстрельная – очевидный итальянский шпион, доказывать нечего. Однако пронесло. Да, он не построил Дворец Советов, но в течение длительного времени у него были огромные возможности для разработки новых идей и подготовки новых людей. Возможности эти он, безусловно, реализовал. Он был отстранен от строительства высотки МГУ, но в отличие от все того же Константина Мельникова, не был отлучен от профессии, никогда не находился в изоляции. Строил институты и работал над проектами массового жилищного строительства.

Но вавилонскую башню не построил. Ну, так ее вообще никто, никогда и нигде не построил.

Бог миловал.

PayPal: dvsh04@gmail.com (ноль4, а не о4) 

карточка Сбербанка: 4276380041430351